Когда Ахму шевелить начали, такой смрад поднялся, что меня чуть не вывернуло. А годье Винитару хоть бы что. И у остальных тоже лица не менялись. Только Одвульф морщился.

    Когда Ахму унесли, хватились: где Лиутпранд, где Гизульф? Нашли их на сеновале у Валамира - спали рядком и горя не ведали. Лиутпранд накануне Гизульфа пивом накачал и себя, конечно, не обидел. И Марда брюхатая между ними приткнулась.

    СТРАВА

    Вся округа - пиршественный стол Рагнариса. Земля благодатная, которую мы пашем, - ложе Рагнариса. Небо - череп Имира - крыша над Рагнарисом. Дубовые рощи Вотана - стены его нового дома. Аларих и Арбр - отныне сотрапезники его. Река отделяет его от прежнего дома, в который не войти Рагнарису ныне. Никогда отныне Рагнарису реку сию не перейти. Могучим воином был Рагнарис; тяжким горбом на спину земли курган его ляжет.

    Так говорил Хродомер, и все слушали.

    Отец мой Тарасмунд слушал, разом постаревший, ибо теперь легли на него все заботы старшего в роду.

    Дядя Агигульф слушал, от горя вновь будто обратившийся в ребенка.

    Ульф слушал, и тревога от Ульфа исходила - будто считал Ульф, что не делом мы занимаемся, речи Хродомеровы слушая. Нет-нет да и метнет Ульф взгляд за реку, на деревню.

    И вандалы, Визимар-кузнец и Арегунда-девица, слушали, а сами о своем думали - о тех мертвецах, должно быть, вспоминали, кого не довелось погребать, о Велемуде, об отце его Вильзисе, и о прочих, чьи имена мне неведомы.

    А Филимер почти не слушал, на еду смотрел и слюна по подбородку его бежала.

    Оптила слушал, отцом своим гордясь: сколь складно говорит.

    Брустьо, Хильдефрида и Фаухо на Ильдихо презрительные взоры метали. Хотя ни Брустьо, ни Хильдефрида за своими мужьями в погребальный костер не пошли.

    У всех взрослых мужчин были горящие факелы в руках. Нам с Гизульфом факелов не дали, потому что мы еще малы.

    Гизульф, брат мой, с Хродомера глаз горящих не сводил. На Тарасмунда стал Гизульф похож. И на Ульфа одновременно - тревогой.

    Лиутпранд вздыхал горестно, брюхом могучим колыхаясь, и шептал что-то себе в бороду, видимо, Хродомеру вторя.

    Гизела, мать моя, рядом с отцом стояла, речам почти не внимая, и только слезы по ее лицу бежали. Она Ахму оплакивала, о котором прочие и позабыли.

    А Ильдихо где-то за спинами терлась, тише воды ниже травы была, так что и не слыхать обычно голосистую наложницу дедову. Пива наварила и притихла, голову в плечи втянула. На щеках у нее два красных пятна - дядя Агигульф отходил, ибо прогневался за то, что она вслед за дедом в погребальный костер идти отказалась.

    Тарасмунд, правда, за Ильдихо вступился, сказав, что страву по древнему обычаю по сыну своему, воспитанному в вере Бога Единого, еще стерпит, но кровавых человеческих жертв не допустит и лучше убьет кого-нибудь, кто настаивать вздумает.

    Сестры наши, Сванхильда с Галесвинтой, попритихли немного, но любопытство их снедало. Глазами так и стреляли, мудрым речам через пень-колоду внимали.

    Справа от Ульфа вандалы стояли, а слева - Од-пастух. Мрачен был, как и сам Ульф.

    Все село здесь было. Все пришли проститься с Рагнарисом, никто дома не остался, кроме некоторых рабов.

    Фрумо брюхатая - и та была, возле отца своего Агигульфа сидела. Улыбалась блаженно и живот свой оглаживала да приговаривала:

    -  Ишь ты! В самой середке лежит! В самой середке!

    Агигульф-сосед же несчастный вид имел и на дочь свою безумную старался не глядеть.