В теологические споры я вступать не решался. Мэри явно была настроена на религиозно-мистический лад, переваривая свое участие в утоплении Хорсфилда и нескольких дюжин головорезов-христиан. Сержант Рохас сидел в своей луже и икал. Возможно, он ожидал, что я расстреляю его за нарушение дисциплины. Впрочем, насколько я помнил уставы Хайдийской армии, там не была предусмотрена ответственность за мокрые штаны.

Меня их проблемы не трогали. Я пытался понять, то ли это случайно замкнулась какая-то электроцепь в то время, как Рохас дважды прокрутил ключ на три оборота, то ли кто-то другой открыл ворота и выпустил лодку из эллинга. Мне показалось, что все это произошло именно по второй причине, и как бы в подтверждение этого со стороны эллинга из железнодорожных туннелей стали долетать гулкие звуки, в которых шахтер узнал бы работу отбойного молотка, а военный — и я в том числе — автоматные и пулеметные очереди. То, что это была стрельба, а не горные работы, нам скоро пришлось убедиться. Несколько пуль высверкнули из темноты туннеля, ударились о металлические конструкции эллинга и, мяукая, улетели в рикошет. Следующая очередь врезалась в потолок пещеры где-то правее нас, пули отскочили от тюбингов, взбили фонтанчики воды.

— Быстро в аппарат! — крикнул я. — Мэри! Ты первая!

Но куда большую прыть проявил Рохас. Он вскарабкался на «Аквамарин», сунулся к люку и вдруг словно бы подпрыгнул на метр, взвыл и шлепнулся наземь. Во лбу у него была аккуратная дырочка от шальной пули. Мэри схватила его автомат, видно, ей казалось, что с оружием не так страшно. Между тем несколько пуль ударились в борт аппарата, в стеклянную сферу, но пробить их не смогли. И все же аппарат, стоящий на ногах, был ненадежной защитой. Дернув Мэри за руку, я перетащил ее за ту самую упаковку досок, где я прятался от аквалангистов Лопеса. Там сидеть было приятнее. Если бы еще фары «Аквамарина» не горели… Впрочем, тогда бы в пещере не было вообще никакого освещения, кроме трассирующих пуль, а потому мы не увидели бы, как несколько неясных темных фигурок выскочили из туннеля и побежали в нашем направлении по обе стороны от выхода из эллинга. Я не успел и слова сказать, как Мэри открыла огонь по тем, кто к нам приближался. Хотя я сильно сомневался в том, что это следовало делать, поскольку эти бегуны стреляли не в нашу сторону, а в сторону туннеля, но вынужден был последовать ее примеру. Дело в том, что вбежавшие на пирсы люди после первой же очереди Мэри принялись стрелять и в нашу сторону.

Пули стали летать так густо, что я подумал — нам крышка. По нас било не меньше тридцати автоматов, и штабеля досок вместе со своей упаковкой постепенно превращались в древесную труху. Но помимо этих пуль, немалую угрозу представляли те, что свистели выше штабелей, тюкались в стены и могли в любой момент долбануть по спине. Позвоночник у меня был один, и я очень боялся, что его переломят. Кроме того, состязаться в количестве выпущенных пуль с ворвавшейся толпой было безнадежно.

Пессимистические мысли владели мной ровно тридцать секунд. Из эллинга, из всех четырех железнодорожных туннелей ударили ручные пулеметы, а под их прикрытием, словно мыши из норы, оттуда стали выскакивать еще какие-то люди, настроенные по отношению к предыдущим очень недружественно. Передвигаясь перебежками к выходу из эллинга, они усердно пуляли из автоматов по нашим оппонентам. Кроме того, я услышал знакомые хлопки гранатомета «М-79», похожего на дробовик с невероятно толстым стволом. Те, кто укрывался на пирсах справа и слева от нас, сразу резко изменили свои намерения. Две или три гранаты, подпрыгнув на пять футов, так осыпали их осколками, что у многих настроение стрелять пропало навсегда. У других это желание вызвало благие намерения поднять руки и заорать: «Сдаемся!» Только тут я понял, что это были хайдийцы, уцелевшие после того, как Хорсфилд покинул базу.