Она почувствовала мое состояние, почувствовала, как мне неловко оттого, что я явилась непрошенной. Она поняла, что я получу большее наслаждение, если буду одна, поэтому подвела меня к дорожке, ведущей к тем местам, что я хотела посмотреть, и указала путь.

— И не забудьте о своем автобусе, — сказала она мне вслед. — Следующий отходит только завтра утром.

Я улыбнулась и кивнула. Ноги несли меня по дороге, по которой я часто совершала путешествие в своем воображении, будучи весьма романтичной девицей. Я воображала, что узнаю каждое дерево, мимо которого проходила, и, действительно, я увидела большую старую березу, о которой говорила бабушка. На ней были вырезаны инициалы давно забытых любовников, которые теперь оказались высоко над землей.

Дерево вызвало во мне чувство собственной незначительности. Оно напомнило мне очень ясно о том, что я должна торопиться совершить что-нибудь стоящее. Жизнь проходит так быстро. Где теперь эти любовники? Где был тот первый из Атморов, который обнаружил этот лес и построил в его глубине елизаветинский особняк, руины которого все еще прячутся в этих лесах?

Последний поворот дорожки — и вот совершенно неожиданно передо мной открытое пространство. Частично оно поддалось наступлению разрастающегося леса: зеленый ковер покрывал старые камни, груды выпавших кирпичей, почти скрывая их от глаз. И только там, где остались обгоревшие и разрушенные стены часовни, деревья, казалось, отступили, и только трава расстилалась подобно зеленому мягкому полу. Между разрушенных стен высоко вздымалась в небо, четко выделяясь на его фоне, огромная арка окна.

Зрелище было таким красивым, что я с трудом могла перенести его. Я ступила на зеленый ковер и села, скрестив ноги, на траву, так, чтобы я могла лучше рассмотреть замечательную арку, которую возвели здесь сотни лет назад те, кто знал толк в красоте.

Ни один камень из арки не выпал, и она, как и прежде, вздымалась вверх острием, в котором сходились ее дуги, чтобы затем, плавно закругляясь, опуститься вниз. За окном лес отступил на некоторое расстояние, так что я могла сидеть на травянистом полу и взирать сквозь окно на простор голубого английского неба. Я сидела так тихо, что птички подходили близко ко мне, прыгали по стене, и всюду вокруг меня раздавалось их пение. А так как я очень хотела услышать соловья, я была уверена, что особенно красивая песня, которую я слышала, была именно соловьиной.

Я сидела и слушала пение, и вдруг пролетел реактивный самолет, белым следом своим перечеркнув небо в проеме арки и таким образом как бы оставив подпись моего, настоящего времени на далеком прошлом. И это не казалось случайностью. Именно здесь особенно чувствовалась связь времен, что и подтверждал белый след на небе. Другие люди были здесь до меня и оставили свои отметины, свое наследие. Другие будут после меня, и если в моей жизни будет какой-то смысл, то они смогут извлечь из нее пользу, потому что я тоже жила.

Я никогда ничего подобного не чувствовала раньше, хотя, в отличие от моих сверстников, которые, казалось, отмахнулись от прошлого и жили только настоящим, я выросла с чувством истории. Но теперь я впервые ощутила бесконечность жизни. Даже моя короткая жизнь, мгновенная вспышка во времени, была частью чего-то большего, которое будет продолжаться независимо от того, какие новые формы оно может принять в будущем. В эти короткие мгновения, сидя на траве на месте, которое было давным-давно сожжено, я почувствовала ликующую радость жизни, которая переполняла меня, чувство, испытанное мною впервые.

Конечно, такая интенсивная вспышка чувств должна была быстро погаснуть, но, пока я сидела тут, невидимые нити истории стали сами собой связываться в моем сознании в цветистый клубок. Здесь, на этом самом месте, перед сводчатым окном часовни, Джон Эдмонд Атмор сражался за то, что он построил, за то, во что верил, за безопасность своей жены и детей.