Он сладострастно предавался своим видениям, ему чудилось, будто он присутствует при выходе величайшего монарха тьмы, окруженного свитой из василисков, тараканов, хорьков, жаб, ящериц и ласок.

Но вот он пробудился, до него стали доходить повседневный шум, неоновые огни и гул автомобилей. Он подумал, что уже достаточно темно и за деревьями на улице Аркос никто не заметит его действий. Однако он вел себя с сугубой осторожностью, выжидал, пока не удалится последний прохожий, внимательно следил за входами в большие жилые дома, но только он собрался идти разрезать проволоку, как вдруг ему показалось, что от одного из соседних домов поспешно — как если бы до сих пор он прятался — отделилась фигура человека, слишком хорошо ему известного.

Страх парализовал его.

Если промелькнувшая тень действительно была доктором Шнайдером, то какая связь существует между доктором и Р.? У него уже не раз возникала мысль, что Р. старается принудить его войти в мир тьмы, заняться его исследованием, как когда-то поступил Видаль Ольмос, а Шнайдер пытается этому помешать и, если бы и допустил его туда, то лишь затем, чтобы он подвергся долго подготавливаемой каре.

Потом он сразу успокоился, подумав, что чересчур возбужден и что эта фигура вовсе не обязательно доктор Шнайдер, — к тому же доктору было бы вовсе невыгодно показываться ему, если задача его заключалась в том, чтобы следить за С. из темноты, как бывало во многих других случаях.

С. разрезал проволоку и вошел во двор, позаботившись вернуть створку ворот на прежнее место.

В эту летнюю ночь луна среди грузных туч лишь время от времени освещала мрачную сцену. Испытывая все нараставшее возбуждение, С. пошел по парку, уничтожаемому чудовищным раком запустения: между пальмами и магнолиями, между кустами жасмина и кактусами какие-то неизвестные вьющиеся растения сплетались в странные клубки, а высокие сорняки торчали, как нищие среди развалин храма, посвященного культу, им неведомому.

С. смотрел на руины дома, на обвалившиеся фризы, прогнившие и перекосившиеся ставни, разбитые оконные стекла.

Он подошел к домику прислуги. У него не хватало сил — по крайней мере в данный момент — повернуться и взглянуть на то окно в большом доме. И он сел спиной к дому и, поглощенный своими мыслями, стал смотреть на жалкие остатки былого жилья, заранее трепеща, — он знал, что когда закончится желтый альбом, его неминуемо ждет встреча с чем-то ужасным. И возможно из-за этой уверенности он все время вспоминал Флоренсио и Хуана Баутисту, находя у обоих черты Марсело: тот же матовый цвет лица, черные волосы и большие влажные глаза — только подождать, пока отрастут бороды, и они могли бы присутствовать на погребении графа Оргаса. Всегда рассеянный Флоренсио, думающий о чем-то другом, об идиллическом пейзаже других краев (другого континента, другой планеты), слегка «не в себе», как с меткой интуицией говорили сельские жители. Выражение его лица, несмотря на почти полное сходство физиономических черт, было контрастом реалистическому, здравомыслящему выражению лица младшего брата. И тут С. опять подумал, что Марсело унаследовал облик и характер не отца своего Хуана Баутисты, а дяди Флоренсио, словно кто-то в их семье получил задание поддержать бесполезную, но прекрасную традицию.