Мы закрыли глаза, потому что сил больше не осталось держать их открытыми, и единственное, что удерживало нас в этой реальности, единственное, что помогало понять, что мы были ещё живы, было тёплое дыхание друга на щеке.

Однако люди Доллфусса не очень-то были довольны нашей почти нечеловеческой силой воли, а более того, возможностью того, что мы станем посмертными героями для всех СС и членов нацистской партии здесь в Австрии, а что ещё хуже, и в соседней Германии. На следующий день, когда большинство из нас едва находились в сознании, но тем не менее наотрез отказались отречься от своих требований, они вошли в наш барак и приказали надзирателям переправить нас в городской госпиталь, чтобы спасти наши «жалкие жизни».

Нас выносили на носилках, так как сами мы идти не могли, и когда мы лежали рядом друг с другом в машине скорой помощи, Бруно нашёл мою руку и сказал с сияющей улыбкой:

— Я знал, что ты нас вытащишь, брат. Мы все знали. Мы поверили в тебя, и ты сделал все, как обещал. Спасибо.

— Не благодари меня. Это я должен вас всех благодарить за то, что не оставили меня.

— Мы бы никогда тебя не оставили. Ты — наш законный лидер. Мы всегда будем тебе верны.

Мы не были кровными братьями, но связь наша была куда прочнее, чем любые кровные узы, и не важно, что там мой отец себе говорил.

Неделю спустя отец забрал меня из госпиталя, после того, как нас поставили на ноги и разрешили идти домой. Когда я прощался со своими товарищами, я не мог сосчитать всех рукопожатий и слов благодарности, что они излили на меня. Мой отец, тем не менее, держался подозрительно тихо и угрюмо, даже когда я забрался на переднее сиденье рядом с ним и махнул головой в сторону госпиталя.

— Видал? Они обожают меня! Твой сын всех до одного вытащил. Ну, что ты теперь скажешь, хороший я адвокат или нет? Разве это не шикарная реклама для нашей конторы? — Я подмигнул ему, пытаясь хоть как-то повлиять на его нахмуренный вид своим весёлым расположением духа. — После такого тебе стоит меня партнёром сделать, знаешь ли.

— Я никем не смогу тебя теперь сделать, — ответил он ледяным тоном, сдвинув свои тёмные брови ещё сильнее. — Ни партнёром, ни учеником, никем. Все кончено.

— Что ты такое говоришь, «все кончено?» — спросил я, впервые чувствуя, как тревога тихонько начала заползать в душу.

— Ты что, и в самом деле думал, что тебе все это так просто с рук сойдёт, а, сын? Ты думал, это всё игрушки, твоя партия и твои СС?

— Да что ты такое имеешь в виду? — снова повторил я. — Я не понимаю… Они же нас отпустили, отец. Я выиграл.

— Он выиграл, — фыркнул он. — Правительство запретило тебе заниматься адвокатской практикой до конца жизни. Или пока само правительство находится у власти. Конец твоей «блестящей» карьере. Все эти годы, всё, что я в тебя вложил, вся учеба, вся практика — все впустую. Ты теперь никто. Тебе запретили заниматься юридической практикой, что значит, что конец твоему доходу, конец твоей хорошей жизни, твоим ресторанам, твоей новой квартире и машине, потому что ты больше не сможешь себе всего этого позволить. Я и думать не хочу, на что ты собираешься содержать свою жену плюс ко всему, и где вы вообще собираетесь жить. Надеюсь, оно того стоило, твои идеалы и твоя драгоценная партия.

Я сидел, уставившись на него с открытым ртом больше минуты, пытаясь провернуть в мозгу его слова. «Не могло это быть правдой! Не могли они такого сделать! Как могли они запретить мне заниматься адвокатской практикой? Это единственное, что я знаю и умею, единственное, ради чего я так трудился все эти годы… Нет, это какая-то ошибка… Не могут они вот так взять и отобрать мой единственный хлеб… Ну и что мне теперь делать без моей конторы?»

— Ты ведь не шутишь? — тихо спросил я отца.