— Эрнст! — Я открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на моей жене, ещё не переодевшейся в домашнее. Она трясла меня за плечо, снова вызывая тошноту. — Очнись, ради Бога! Ты меня до смерти напугал, когда я нашла тебя вот так на полу! И это после того, как я чуть не споткнулась о пистолет в спальне! Что ты такое натворил?!

Я только покачал головой, пытаясь сесть с помощью Лизель, и попросил её налить мне воды. Она наполнила стакан прямо в ванной, я выпил его залпом и беспомощно на неё посмотрел.

— Лизель, я убил его. Доллфусса. Это был я, я это сделал, — признался я в своём самом страшном грехе, надеясь, что может хотя бы её осуждение поможет мне избавиться от моей тяжкой ноши. Разве не так проповедовал наш священник, когда моя мать водила меня в церковь каждое воскресенье против воли моего отца? Да, добрый и милостивый отец Вильгельм так и говорил, когда учил нас: покайтесь в своих грехах и сквозь тьму вы найдёте путь к спасению.

— И что? — Вместо ужаса и шока, что я ожидал увидеть на лице моей жены, было только недоумение. — Ты ведь затем и поехал в Вену, разве нет? Чтобы убить его?

— Нет! — Я отпрянул от неё, не веря её спокойствию. «Да что такое сегодня со всеми творилось? Они что, сговорились все вести себя так, как будто их не ужасало содеянное мной?» — Я только хотел, чтобы он подписал отставку. Я и не думал его…

Я отчаянно затряс головой в подтверждение моих слов.

— Ну что ж… Я просто всегда думала, что это и было твоей целью. — Лизель пожала плечами, все ещё не выказывая никаких эмоций, какие были бы свойственны любой женщине в её положении, особенно которая только что узнала, что её муж убил человека. — Ты всегда говорил, Доллфусс то, Доллфусс это… Ну я и подумала, что ты хотел его убить. Как бы то ни было, ты сделал огромное одолжение всем австрийцам. Наверху теперь попытаются установить какое-нибудь временное правительство, но так как Доллфусс и его ненависть к нашей партии и фюреру больше не стоят на нашем пути, это всего лишь вопрос времени, когда две наших великих нации объединятся под одним флагом.

Я смотрел на неё в неверии, не видя ничего кроме фанатического огня в её глазах, появлявшегося каждый раз, как она говорила о фюрере или партии.

— Ты все правильно сделал, — продолжила она с пугающей улыбкой на лишенном эмоций лице. Когда она попыталась взять мою руку в свою, я быстро выдернул пальцы из её ладони. — Для нашей Родины. Я очень тобой горжусь.

Лизель встала и протянула мне руки, помогая мне подняться.

— Переодевайся и иди вниз. Мама и папа скоро будут дома, и я приготовлю нам отменный праздничный ужин.

— Праздничный? — переспросил я свою сияющую жену, следуя за ней из ванной, неуверенный, что я правильно её расслышал.

— Ну конечно, — весело отозвалась она, спускаясь по ступеням вниз. — Мой муж — настоящий герой. Я убеждена, что когда фюрер об этом услышит, он непременно наградит тебя за твою верность. Можешь себе представить, а вдруг он прямо сейчас говорит с кем-нибудь о тебе? Ах, как замечательно!

Я споткнулся о последнюю ступеньку, но вместо того, чтобы проследовать за Лизель на кухню, я прошёл прямиком к двери, подальше от неё.

— Эрнст! Ты куда? — позвала она меня.

— В церковь, — ответил я едва слышно и выскочил на улицу, прежде чем она смогла меня остановить.

Глава 15

Нюрнбергская тюрьма, апрель 1946

— Я должен был остановить это — преследование церкви, — я тихо сказал доктору Гольденсону, единственному армейскому психиатру, которому большинство из нас, обвиняемых, доверяло.