— Убей меня, сделай уже что-нибудь, верши свою справедливость, — я умолял его, уверенный почему-то, что он мог слышать и понимать меня. — Я заслужил, я знаю, я клянусь, я все осознал! Нет мне прощения. Это были мои решения, и только мои. Я заслужил все муки ада. Отправь меня туда, я отдаюсь на твою милость.

Холодная мраморная статуя осталась неподвижной, и я уже готов был уронить голову на грудь в последнем поражении, когда она наконец отвела от меня свои невидящие глаза и медленно протянула свою белую руку, указывая на что-то в дали, что-то, что продолжало ускользать из памяти, что-то, что я так отчаянно искал и никак не мог найти.

Я вскочил на ноги и направился вдоль сумрачно освещенной аллеи, время от времени ловя ветки деревьев, протягивающих ко мне свои цепкие когти, и убирая их от лица. Я шел, куда он мне указал и наконец начал различать очертания маленькой фигуры в темном плаще с капюшоном, сидящую перед одним из надгробий. Я замедлил шаг и приближался к фигуре с осторожностью, испытывая одновременно ужас и облегчение. Показал ли ангел мне на мою смерть? Заберет ли смерть мою душу с собой? Будет ли мне больно? Куда она меня возьмет?

Фигура не пошевелилась и, не зная что еще делать, я поднял глаза к надгробию, на которое она смотрела. И тогда я увидел имена, выгравированные в камне: Норберт Мейсснер, малыш Фридманн, Эрнст Кальтенбруннер. Я отступил назад в ужасе, подальше от фигуры и надгробия, споткнулся о корень дерева и упал на землю. Я замер на месте, мои глаза неотрывно следили за черной фигурой в капюшоне. Но она не повернулась, чтобы показать мне свою уродливую маску из черепа и пустых глазниц.

— За что ты забрал их всех у меня? — спросила она едва слышно, снимая капюшон, скрывающий её локоны, казавшиеся платиновыми в мерцающем свете луны. — Я так любила их всех… За что?

— Аннализа! — Я поднялся с земли, улыбаясь, не в силах поверить, что она была здесь, со мной. Ад вдруг показался мне прекрасным местом. Однако, она не повернула головы на звук моего голоса. — Аннализа, это же я!

Я отряхнул пальто, подошел к ней и сел на колени рядом, заглядывая в её печальные глаза неотрывно смотрящие на надгробие, с ресницами, все еще мокрыми от слез.

— Я здесь, Аннализа, — я повторил, пытаясь коснуться её плеча. Моя рука прошла сквозь него, как если бы она была живым человеком, а я всего лишь призраком. — Аннализа!

— За что? — она прошептала и закрыла лицо руками.

— Я же здесь, любимая! Взгляни на меня!

Я попытался обнять её, но тщетно. Она не видела и не слышала меня. Но самым страшным было то, что она оплакивала меня у моей могилы, думая, что я был мертв, как и её брат Норберт и её нерожденный первенец.

Их смерть была виной Гейдриха, впервые сведшей нас вместе: меня, шефа австрийского гестапо и лидера австрийских СС, и её, бывшую балерину, которая променяла свои нарядные платья на официальную форму женского СС, чтобы только отомстить её заклятому врагу. Она пришла просить меня о помощи, и я был рад согласиться. Я умел избавляться от людей. Я спросил её тогда, не боялась ли она прийти ко мне с такой неслыханной просьбой, а она только улыбнулась в ответ и сказала, что доверяла мне.