— Эрнст, что ты такое говоришь?! — Далия наконец овладела своим голосом и закричала в ответ, дрожа под тонкой шалью. — Как ты можешь вообще… Я поверить не могу, что я слышу от тебя! Ты прекрасно знаешь, что это все неправда! Я всегда тебя любила! Это все те люди, да? Это они тебя этому научили? Я же знаю тебя, ты не такой, у тебя самое доброе и любящее сердце, ты бы никогда не сказал ничего настолько жестокого, это же все их слова, не твои… Что они с тобой такое сделали?

Она попыталась поднять ладонь к моему каменному лицу, но я перехватил её руку и бросил её обратно ей на колени.

— Они всего лишь открыли мне правду, Далия. Они наконец раскрыли мне глаза, и я рад, что они это сделали. Мне следовало слушать отца с самого начала. Не нужно было и вовсе тогда тебе помогать. — Она уже тихо всхлипывала, когда я поднялся с места и повернулся к ней в последний раз, перед тем, как уйти навсегда. — Я и тебя хочу поблагодарить, Далия. Я чуть было не совершил ошибку, которая бы скорее всего навсегда разрушила мою жизнь. Но больше я такой ошибки не совершу.

Нюрнбергская тюрьма, декабрь 1945

«Я никогда больше не совершу этой ошибки, довериться кому-то, кто сможет использовать это доверие против меня», я обещал себе всю свою жизнь, и тем не менее стоял сейчас, улыбаясь от уха до уха, при виде человека, ожидавшего меня на тюремном дворе, где мы, бывшие лидеры Третьего рейха, а теперь просто военные преступники, совершали наши ежедневные прогулки. В этот раз нас было всего двое, я и он.

— Агент Фостер. — Не пряча улыбки, я протянул руку американцу. — Вы пришли заранее поздравить меня с Рождеством?

— Доктор Кальтенбруннер. — Он крепко стиснул мою руку с такой же широкой улыбкой. — Спасибо, что согласились встретиться.

— Когда кто-то заходит к вам в камеру и приковывает вас к своей руке, это обычно не оставляет иного выбора. — Я усмехнулся и, от какой-то непреодолимой тяги к нормальному человеческому контакту, хлопнул его слегка по плечу, ненадолго задержав там руку. — Я только шучу, конечно же. Вы — единственный человек, чьих визитов я всегда жду.

Как ни странно, агент ОСС не стряхнул мою руку брезгливо с плеча, как я вполне мог того ожидать, но, как мне показалось, даже нашел приятной такую фамильярность. Он похлопал меня по руке, в знак столь необходимой мне сейчас безмолвной поддержки, и пропустил меня вперед, приглашая прогуляться с ним по двору.

— Как чувствуете себя, доктор? — поинтересовался он с искренним беспокойством, когда мы ступили на свежий снег, покрывавший дорожку.

— Благодарю вас, уже лучше. Еще две недели назад я бы висел у вас на руке, как подвыпившая девица.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Рад это слышать. — Он быстро обернулся и, убедившись, что мы были достаточно далеко от охраны, чтобы те могли нас подслушать, тихо добавил: — Аннализа очень о вас беспокоилась. Я постарался уверить её, что вы полностью поправитесь в скорейшем времени, но она всё равно сама не своя. Винит себя во всем, как всегда.

— Как у Эрни дела? — Я невольно задержал дыхание в ожидании его ответа.

— Все отлично. Он очаровательнейший малыш и уже знает, как сделать себя центром всеобщего внимания. Уже научился сидеть сам, ползает вовсю и очень даже быстро, должен заметить. — Агент Фостер улыбнулся вместе со мной, пока я рисовал сына у себя в воображении. — Аннализа едва за ним успевает, ловит его то там, то тут, чтобы головой не дай Бог ни обо что не ударился.