— Нет, не такое свидание, как ты подумала. Я с ней не сплю.

— Как? — Мелита наигранно изумленно распахнула глаза. — Впервые от тебя такое слышу! И почему нет?

— Мы в основном просто говорим о том, о сём. Мы говорим о политике, у нас общие интересы… И она помогает мне печатать документы для суда, вот я и приглашаю её время от времени в кафе. Вот и все.

— Все ясно. Как её зовут?

— Элизабет. Лизель.

— Хорошенькая?

— Не такая хорошенькая, как ты. — Я подошел к ней, поцеловал её в губы, напомнил ей запереть дверь ключом, что я ей дал, обещал позвонить на выходных и пошел на встречу с Лизель.

Лизель была дочерью успешного торговца, и мы познакомились через общих друзей год назад. Она была симпатичной девушкой, не сногсшибательной красавицей, правда, но со свежим, открытым лицом, светлыми волосами и всегда в хорошем настроении. Она тоже была членом партии и всегда отзывалась о фюрере с обожанием, особенно после того, как я пригласил её с собой в Мюнхен на одно из собраний. Там-то мы и увидели его впервые живьем, и именно тот день связал нас чем-то, что продолжало держать нас вместе, несмотря ни на что.

Много раз до этого я слышал, как он говорил, но это было по радио, а потому я никак не ожидал такого впечатления, какое он на меня тогда произвел, и не только на меня, но на каждого человека в толпе, когда он обратился к нам живьем. Лизель и я сидели в тишине, в ожидании момента когда он наконец займет свое место у трибуны в зале, наполненном до предела настолько, что люди даже теснились в проходах и вдоль стен.

Он был неожиданно тих. Вначале он не произнес ни слова в течение первых трех или четырех минут, пока мы с замиранием сердца наблюдали за каждым его незначительным движением: вот он сложил руки за спиной, прочистил горло, поднял свои пронизывающие глаза к сидящем в зале и окинул их тщательным взглядом, вот он снова перебрал бумаги, лежащие перед ним, будто решая с чего начать. Мне сначала это показалось крайне странным, и я невольно задумался, а не боялся ли он потерять наше внимание? Неужели это была неуверенность? Пытался ли он собраться с мыслями?

Но как только он поднял на нас свой тяжелый взгляд, как будто видя сразу всех и каждого, я понял, какой эффект имела эта нарочно выдержанная пауза. Тишина была настолько совершенной и ничем не нарушаемой, будто мы были набедокурившими школьниками, которых посетил сам директор. Да, в тот момент мы его боялись. Никто не смел сказать ни слова, или даже вздохнуть слишком громко. Нет, в нем точно не было даже тени неуверенности; он прекрасно знал, что он владел нашим безраздельным вниманием, что мы были все его, что он держал нас всех в кулаке еще до того, как начал говорить.

Когда же наконец он обратился к нам, тихо и почти что с любовью, мы все единодушно выдохнули с облегчением. Нам больше нечего было бояться, напротив, мы старались не упустить ни одного его слова, потому как как прекрасно было то, что он нам говорил! Какими чудесными словами он взывал к нам! Он назвал нас своими детьми. Он говорил, что мы дети самой великой нации в мире. Он говорил, что мы заслужили того, чтобы называться великими, чтобы нас чтили и боялись, и что он сам лично готов был вести нас к абсолютной победе. Он пообещал восстановить порядок, который так несправедливо был нарушен нашими злостными врагами, или погибнуть, пытаясь. Он сказал, что готов погибнуть за нас. Он даже не просил нас умереть за него. Он не просил ни о чём для себя лично. Он просил только, чтобы мы отдали все во имя нашей великой родины, когда мы, объединенные под одним знаменем, ведомые нашим фюрером, начнем свой путь к заслуженному величию.

Он постепенно повышал свой голос, и глаза наши все больше загорались энтузиазмом, что он так легко зажег в нас. Мы уже не могли спокойно сидеть и поднялись с наших мест, один за другим, будто ведомые какой-то гипнотический силой, что заставляла наши сердца болеть от переполняемой любви к нему, нашему лидеру, кричащему, что он повергнет всех наших врагов, если только мы доверимся ему и последуем за ним.