Я ничего не ответил и продолжал смотреть прямо перед собой, как и положено было уставом. Он был прав, нас действительно хорошо вымуштровали наши командиры, и физически, и идеологически; и не давали нам отдыха до тех пор, пока все мы не маршировали, говорили и выглядели совершенно безупречно и как единый организм, так что когда мы одевали свои формы и ходили строем по плацу, невозможно было отличить одного от другого.

Они проверяли наши униформы и личное оружие каждое утро перед учениями, с тщательнейшей педантичностью поправляя кому-то ремень, если тот был на два сантиметра выше или ниже, чем положено. Они осматривали наши лица, чтобы убедиться, что мы все были чисто выбриты; они заставляли нас показывать им руки, чтобы они видели какими чистыми и ухоженными они были; они даже волосы наши проверяли и посылали нас к парикмахеру каждые две недели, чтобы подравнивать их до желаемой длины.

Они заставляли нас драться друг с другом, жестоко и бросаясь со всей силой на противника, все время повторяя, что настоящая товарищеская преданность формируется исключительно в схватке, но в то же время подчеркивая, что это своих арийских братьев мы должны признавать за равных, и только.

«Вы должны признавать и уважать только тех, кто одной с вами крови. Только ваши братья-арийцы вам ровня. Но не имейте жалости к тем, кто стоит ниже вас на ступенях эволюции, ибо они не ровня вам. Они — недочеловеки и не заслуживают вашей жалости. Убийство такого недочеловека не должно вызывать в вас ни стыда, ни раскаяния. Вы же не испытываете жалости и раскаяния, когда давите насекомое или другого вредителя? Нет, потому как такие вредители только отравляют и угрожают вашему существованию. В том, чтобы избавить мир от них нет ничего постыдного. Напротив, это принесет вам только славу. Ваша Родина всегда будет помнить ваши имена за такой славный поступок».

Они учили нас драться и убивать, при этом оставаясь безупречно красивыми. И после того, как мы закончили избивать друг друга до полусмерти, выбивать десять из десяти на стрельбище, обливаться потом во время отжиманий или подтягиваний, с одним из наших товарищей сидящим на нашей спине или свисающим с наших ног для дополнительной нагрузки, мы принимали душ, снова одевались в отглаженные формы и заканчивали наш день как и начинали: с иголки одетые, неподвижные как статуи, и ожидающие дальнейших приказаний.

— Вольно, труппфюрер Кальтенбруннер, — наконец сказал Дитрих, оставшись довольным своим осмотром, и хлопнул меня по плечу. — Я вот думаю дать тебе повышение. Только тебе придется для этого поработать.

— Я готов и жду ваших дальнейших приказов, группенфюрер.

— Ты уже какое-то время являешься окружным спикером от партии в Верхней Австрии, верно?

— Так точно, группенфюрер.

— Я слышал, у тебя неплохо выходит.

— Я боюсь, не мне об этом судить, группенфюрер.

— Ну что же ты, Эрнст, не нужно скромничать. — Дитрих улыбнулся, подошел к столу и взял один из аккуратно сложенных документов. — Мне тут недавно представили одну довольно внушительную статистику с количеством людей, присоединившихся к партии в твоем округе. Я был очень впечатлен, мальчик мой. Сам речи пишешь?

— Так точно, группенфюрер.

Он кивнул самому себе несколько раз с легкой ухмылкой, сел обратно в свое высокое кресло и пригласил меня сесть напротив.

— Садись, садись, Эрнст. Я не люблю, когда передо мной стоят по стойке смирно. — Я по опыту знал, что это было неправдой, и что Зепп Дитрих частенько любил подолгу сидеть в своем кресле, не обращая совершенно никакого внимания на стоящего перед ним подчиненного, который ждал, чтобы его отпустили, но в то же время боялся даже пошевелиться, чтобы не дай Бог не отвлечь генерала от чтения очередного доклада.