– А она?

– Она не любит меня. Иначе зачем бы она стала меня предавать?

Блейкни молчал, и в уголках его рта светилась странная, загадочная улыбка. Затем он было хотел сказать что-то важное, но, по-видимому, передумал и, пожав своими широкими плечами, лишь продекламировал:

– Пусть время и судьба владеют нами…

– Теперь, когда вы знаете, как я люблю ее, – несколько успокоившись, продолжил Деруледе, – позаботьтесь о ней после того, как меня осудят. Спасите ее ради меня!

И вновь лицо сэра Перси осветила странная загадочная улыбка.

– Спасти ее? А кто же, по-вашему, обладает такой сверхъестественной властью – я? Или лига?

– Я думаю – вы, – серьезно ответил Деруледе. Опять было впечатление, что сэр Перси хочет сказать нечто важное своему другу, но вновь он ничего не сказал и лишь усмехнулся:

– Ну что ж, попробую.

ГЛАВА XIV

СУД

Наступил день, необычайно трудный для Фукье-Тенвиля. Целых восемь часов ушло на суд по обвинению тридцати пяти лиц в измене Республике. Тенвиль был неутомим и, несомненно, превзошел себя: из тридцати пяти подсудимых тридцати был вынесен смертный приговор.

Жаркий августовский день уже клонился к закату, и вечерние тени начали окутывать длинный неуютный зал, где заседало это подобие суда. В самом конце зала, на грубой деревянной скамье, перед пюпитром, заваленным бумагами, восседал председатель суда. Над его головой на голой стене красовались слова: «Республика, единая и неделимая», под ними – девиз: «Свобода, равенство и братство». Четыре чиновника вносили в объемистую книгу «Протоколы революционного трибунала» записи о Гнуснейших в мире преступлениях. Напротив председателя, на более низкой скамье, уселся гражданин Фукье-Тенвиль, успевший отдохнуть и освежиться. На каждом пюпитре, бросая причудливые тени на лица чиновников и на белые стены со зловещими девизами, горела сальная свеча. Окруженный решеткой помост в центре зала дожидался подсудимых. Напротив него спускалась с потолка медная с зеленым абажуром лампа.

Вдоль длинных стен зала стояли в три ряда прекрасные дубовые скамьи, захваченные из собора Парижской Богоматери и других церквей. Вместо благочестивых молельщиков на них восседали зрители страшной комедии о несчастных, которых через несколько часов ждал эшафот. Первый ряд предназначался для граждан депутатов, желающих присутствовать на суде. Обязанностью их было следить за правильным ведением дела. Почти все скамьи были заняты. Тут находились гражданин Мерлен, министр правосудия; напротив него – гражданин министр Лебрен, далее Робеспьер, все еще в полной силе своей власти, и много других известных лиц. На конце скамьи отчетливо выделялась фигура Деруледе со скрещенными на груди руками.

Гражданин председатель позвонил в колокольчик, и двери для публики открылись. О, что это были за отбросы общества! Женщины растрепанные, едва одетые, с ужасными испитыми лицами. Все они стремились занять места поближе к несчастным жертвам. Были здесь и дети с бледными, исхудалыми от голода личиками. Эти дети видели смерть во всем ее ужасе. Теперь они с нетерпением ожидали интересного зрелища.

– Введите подсудимых! – раздался голос председателя.

Подсудимые входили по одному, в сопровождении солдат национальной гвардии: их вводили на помост, где они выслушивали обвинительный акт, который читал Фукье-Тенвиль.

После того как двое были приговорены к смертной казни, несколько человек – к галерам и три женщины – к заключению в исправительном доме, наступила очередь Джульетты. Она вошла совершенно спокойно, необыкновенно прекрасная в своем простеньком сером платье, опоясанном черной лентой, с мягкой белой косынкой на груди.