Господи, он хотел немедленно проникнуть внутрь. Взять ее здесь, на столе, самому пробиться в ее сердцевину. Но не мог. Пока не мог. Он помнил то, о чем говорил. Им действительно могут помешать, и тогда…

Мысль, что дверь внезапно откроется и кто-то может войти и застать его меж ее поднятых ног… Сознание Харта мутилось от вожделения, кровь пульсировала все сильнее…

Его пальцы развели лепестки ее розы, готовя ее для своего рта.

Легкое прикосновение его языка, и… она застонала.

– Да! Да!

Сначала он исследовал ее нежно, вдыхая ее дурманящий запах. Ее вкус растекался по его языку, заставляя его хотеть больше. И когда он коснулся ее тугого лепестка, Эмма вздрогнула, издав глубокий стон, который не могла сдержать, хотя и стиснула зубы. Он снова ласкал это место. И улыбнулся, когда ее пальцы с силой сжали его голову.

– Да, – стонала она, – да, там…

Она могла не говорить, Харт снова приник к ее плоти и ответил на ее требования более интенсивными прикосновениями. Она задрожала, придвигая бедра к его рту.

– Харт. – Едва дыша, проговорила она чужим высоким голосом. – Я хотела этого…

Господи, он тоже хотел этого. Почти с того момента, когда увидел ее в первый раз. Один палец скользнул внутрь… Она задвигалась, стараясь сдержать крик. Ее плоть впустила его… о, если бы это был не палец, а его… вошел в нее, нашел себе путь в этой влажной глубине. Он захватил губами тугой лепесток, почувствовал, как напряглись ее мускулы, как его желание поднимается все выше и выше.

Харт посмотрел на нее, ожидая, что при приближении окончательного наслаждения увидит закрытые глаза, и был поражен, встретив ее взгляд. Она наблюдала за ним без тени колебаний. Ее глаза были прищурены, зрачки расширились, и от этого казались совсем темными. Ее губы приоткрылись и чуть-чуть изгибались в уголках, ища удовлетворения и требуя… Когда он посмотрел на нее, она не отвела взгляда. Вместо этого ее глаза еще больше сузились и сверкнули злостью.

Этот сорт бесстыдства заслуживал награды. Харт взял губами тугой лепесток, приник и просунул еще один палец в сердцевину ее розы. С гримасой отклонив голову, Эмма вскрикнула. Она старалась отстраниться, но было поздно. Ее бедра дрогнули и вытянулись. Имя Харта слетело с ее губ в протяжном низком стоне.

Он отпустил ее, и ее бедра наконец безвольно обмякли. Он прижался щекой к ее разгоряченной коже, стараясь успокоиться. Это было не просто, но он старался. Но этот блеск в ее глазах…

Он понял ее. Они родственные души. Развратные и недобрые. И скрывающие это от всех. Но ей нравилось это. Нравилось исполнять приказы, нравилось отдаваться на столе. Риск и разврат горячили кровь. И как бы она ни пыталась переубедить себя, она ничего не могла поделать с тем, что хотела этого. И Харт вполне понимал ее.

Понимание помогло ему собраться с силами и поправить ее юбки. Быстрый взгляд на пол – и он поднял розовые панталоны.

Эмма пришла в себя. Она села и так быстро соскользнула со стола на пол, что Харт последовал за ней. Он упал на спину, и внезапно увидел себя со стороны: герцог, лежащий в неудобной позе на полу, растрепанный и красный, с женскими панталонами в руке. Довольно смешно. Недопустимо. Позор. Харт не мог удержаться от улыбки.

Его любовница, казалось, не оценила юмора ситуации. Она взглянула на него, обжигая взором потемневших глаз, затем потянулась и взяла у него деликатный предмет женского туалета, пробормотав что-то неразборчивое.

Харт разобрал лишь одно слово – «несносно».

Она выглядела рассерженной, когда, повернувшись спиной, приводила себя в порядок.