— Ты и из моего, считай, двадцатилетнего воспитания ничего, кроме гордыни, не воспринял.

— Дяденька, о каком воспитании речь? — возразил Волынский. — В школах я не бывал и не знал никаких регул. До сих пор не знаю ни французского, ни немецкого, ни голландского настолько, чтобы говорить на них. Я до сих пор не прочитал ни одной заморской книги. Мог ли я, отданный вами в пятнадцать лет в драгунский полк, простым солдатом, научиться высокого штиля манерам и грамоте?! Я научился тому, чему учат в полках — сквернословию и мордобою. Я учился терпеть зуботычины, но так и не научился принимать их как должное, и отвечал на одну — двумя, а то и тремя, и четырьмя. Этим я заставил уважать себя. Ну уж когда до ротмистра дослужился — тут моя рука сдерживаться перестала: бил каждого — учил жизни и порядку…

— То-то и оно, что гнев твой не знает предела, — заговорил на высоких басах Салтыков. — Сам жесток и мстителен, при расправе не затрудняешься в выборе средств, а коснись самого — не можешь терпеть ни малейшего оскорбления!

— Вот и я о том, что необучен, как надобно. Вы, дяденька, сына своего, небось, в Западную Европу отправили учиться, во Францию. Петенька ваш теперь все манеры и экзерциции усвоил, о языках уж не говорю. Мог бы и я оказаться в Париже, да дяденька мой, как отослал меня в драгунский полк, так и забыл обо мне.

Салтыков вовсе побагровел от обиды:

— Вот ты мне как платишь за мои, считай, отеческие чувства к тебе! Знал бы наперёд, то отослал тебя не в полк, а к твоему родителю, в Казань. Воевода сам — он бы сделал из тебя наследственного воеводу. Вместе бы обирали башкир да черемисов…

— Спасибо и на том, дяденька. — Волынский грузно поднялся из-за стола, чашку вверх дном перевернул, направился к двери.

— Ты куда это?! — остановил его Салтыков. — А ну-ка сядь и не выкобенивайся. Тут тебе не Астрахань — живо слуг кликну, они тебя научат, как уважать добрых родственников. Говори, зачем пожаловал? Денег надо — возьми. Жить негде — живи сколько хочешь в моём дому, хоть до самого скончания, только не оскорбляй Семёна Андреевича Салтыкова. Я тебе ещё не раз пригожусь. Говори, зачем приехал?

— Спрятаться негде от императора — вот и приехал к вам! Защиты прошу, дяденька, раз вы ещё считаете себя вторым моим отцом. Судное дело с князем Мещерским и впрямь грозит мне большой бедой. Князь Мещерский значится в судном деле не только князем, но и доверенным лицом императора, посланным в Персию на ратификацию русско-персидского договора…

Салтыков задумался, вздохнул тяжко:

— В гиблую трясину ты угодил, Артемий, но не подать тебе руки — было бы с моей стороны сущим предательством. Я подумаю, как тебе помочь… А пока живи у меня и носа на улицу не показывай, чтобы люди тебя не видели…

На другой день старый генерал отправился в Москву. Не было его с неделю. Вернулся, встал на колени перед иконой, заплакал и улыбнулся жалко, не понять, что произошло со стариком. Артемий подошёл сзади: Дяденька, ты может простудился в дороге?

— Я-то здоров, — выговорил с рыданием Салтыков, — а вот государя Петра Алексеевича не стало.