После полудня, набросив поверх полковничьего мундира шубу, надев меховую шапку, отправился ко двору. Гвардейцев миновал беспрепятственно, страже у входа представился астраханским губернатором, вызванным по весьма важным делам самой императрицей. К счастью Артемия Петровича, в приёмной Екатерины не столкнулся ни с Толстым, ни с Остерманом. Как и в прошлые приезды на пороге встретился с камергером Нарышкиным. С души Волынского свалялся камень при виде родственника, однако камергер на сей раз повёл себя более чем строго!

— Весьма некстати, — процедил он сквозь зубы. — О вас тут ходят такие слухи…

— Доложите обо мне императрице, — сдержанно, но с такой яростью выговорил Волынский, что камергер попятился и вошёл к ней в кабинет. Вернулся тотчас:

— Прошу-с, её величество желает вас лицезреть.

Волынский, едва переступил порог кабинета, упал на колени и пополз к ногам Екатерины, мыча что-то нечленораздельное.

— Встань, Артемий, ты что?! — воскликнула испуганно Екатерина. — Надо ли так низко кланяться? Я ведь прежде всего женщина. — Она протянула ему руку и он, поднявшись, приложился к её руке, как это делал не раз.

— Матушка-государыня, — уныло начал Волынский, но она остановила его жестом.

— Не теряй времени на обиды и жалобы, мне всё о тебе известно. Я прикажу министрам — они подберут тебе новое место.

— Матушка-государыня, но дело судебное… Князь Мещерский в суд на меня подал.

— Это за собак-то? — по губам Екатерины скользнула брезгливая улыбка. — Постыдился бы князь Мещерский позорить самого себя. Я улажу это дело, и князю велю не унижаться и не позорить свой княжеский род… Успокойся, друг мой, и положись во всём на меня. Сегодня же у меня будет разговор с Толстым. Я извещу тебя… Ты где остановился?

— В гостинице, матушка-государыня, к вам не посмел…

— Переезжай во дворец, скажи камергеру, чтобы отвёл тебе лучшую комнату, а вечером прошу на ужин.

Волынский откланялся и вышел из кабинета окрылённым. В приёмной бросил на ходу Нарышкину:

— Готовь лучшую комнату, сейчас с баулом приеду!

Проводив Волынского, императрица пригласила к себе Толстого. Тон её речи был несколько взволнован И вела она себя строже, словно готовилась преподнести урок управителю Тайной канцелярии.

— Пётр Андреевич, — начала она на высокой ноте. — А отчего вы до сих пор не вспомнили о Петре Павловиче Шафирове? Или Нижегородский острог так далёк, что до него и мысли ваши не доходят?

— Матушка-государыня, ну как же не помнить о нём? — спохватился Толстой. — Я всегда помню о нём, но и не забываю, что барон Шафиров наказан самим императором Петром Великим. Только господня воля да уступчивость императора отвели лезвие топора от повинной головушки барона. Отправившись на пожизненное заточение в Нижний, барон возрадовался своей участи…

— Было бы с нашей стороны высшей милостью, если бы мы открыли замок темницы, в коей томится барон

Шафиров, и вновь призвали его на службу, — в том же топе произнесла Екатерина.

— Ваше величество желает попрать закон, определяющий смертную казнь за нарушение сенатскою регламента? — насторожился Толстой.

— Пётр Великий, присудив по закону Шафирову казнь, тут же миловал его пожизненной ссылкой. Я же, подобно супругу моему, милую барона и освобождаю из острога. Было бы разумно, Пётр Андреевич, возвратить его к коммерц-коллегии и назначить её президентом.

Толстой покорно склонил голову, постигая суть распоряжения императрицы, а она, понимая его размышления, сказала:

— Вас всего-то у меня — светлейший князь Меншиков, Остерман, да вы, Пётр Андреевич.