Прошло ещё несколько недель, и Волынский вместе с сенаторами и вельможами рискнул пригласить на освещение только что выстроенного дома на Мойке императрицу. Анна Иоановна приехала в карете с обер— камергером и нимало огорчила хозяина дома. Бирон словно тень ходил с ней рядом и то скептически, то вполне радушно оценивал обстановку комнат.

Восемнадцать комнат — и парадные из них были обиты красным атласом с травами и шёлковыми персидскими канаватами, а внутренние — цветной камкой и шёлковыми шпалерами. Всюду по стенаем и простенкам стояли зеркала в золотых рамах. Украшали стены дома сорок восемь картин, писанных масляными красками, отдельно висели портреты Петра Великого, Анны Иоановны и Бирона. Под ними сияли густо жёлтым лаком канапе, двадцать четыре стола и множество стульев с триковыми подушками — это была гостевая или пиршественная зала. Столы её были заставлены всевозможной снедью и настойками, наливками — венгерскими, испанскими, рейнскими, бургундскими — и шампанскими винами в экзотических бутылях и флягах. Бирон как увидел свой портрет, тотчас изменил своё поведение. С этой минуты он стал восхвалять и возвеличивать Артемия Петровича за его богатство, равное разве что легендарному Крезу, но Крез слыл самым скупым человеком, а Волынский — бог расточительства! Анна Иоановна, напротив, вела себя сдержанно и больше посматривала на супругу Волынского, грациозную красавицу в тёмно-зелёном платье со шлейфом и косами, уложен; ми корзинкой. Проходя мимо зеркал, императрица сравнила себя с Волынской и застыдилась своей полноты и рябого лица. От этого ей становилось дурно и хотелось поскорее покинуть дом. Она попросила показать ей конюшню, прошла за Артемием Волынским во двор. В конюшне стояли жеребцы немецкой, неополитанской, кабардинской, грузинской, турецкой и калмыцкой пород. Уходя, она заметила разочарованно:

— Придётся согласиться с вами, Артемий Петрович, что небесных коней вовсе не существует, а жаль…

На обед Анна Иоановна не осталась, вместо себя оставила Бирона.

За обедом с многочисленными тостами во здравие и процветание хозяина дома Бирон, как бы между прочим, вспомнил, что недавно в Самаре умер статский советник Иван Кириллов, посланный на устройство к Уралу нового пограничного края. Присутствующие на новоселье друзья Волынского — Еропкин, Соймонов, Мусин-Пушкин — тут же почтили память покойного, так много сделавшего для России, заговорили о его заслугах. Что ни говори, а Иван Кириллович за три года сделал немало полезного: построил на реке Ори городок, оградил его укреплённой линией и оставил в нём гарнизон. И не только город, но и крепости поменьше поставлены в степи: Табынская, Озёрная, Губерлинская, Переволоцкая… Через их посредство соединён путь от Яика до Волги… Бирон, сожалея о преждевременной кончине Кириллова, сообщил, что Анна Иоановна выдала три года назад за собственноручной подписью инструкцию ныне покойному на искание руды и минералов для заведения плавильных заводов, но теперь всё пошло прахом. Кто теперь заменит столь деятельного в недавнем прошлом Ивана Кирилловича? Разве что Татищев? — Бирон кинул пронзительный взгляд на Волынского, ища поддержки. Артемий Петрович согласно кивнул:

— Только один Татищев и сможет удерживать подле себя Абулхайр-хана, другим господам с ним не сговориться. Киргизская степь, пятясь от джунгарских орд, башкирам на плечи лезет. Тут нужен глаз да глаз! А у Татищева строгое око…

— Да и на заводах у Татищева не всё ладно. Доносные письма мешками идут к императрице. В чём только не обвиняют подлые людишки нашего доброго Василия Никитича: во взятках, в казнокрадстве, в грубости и лиходействе… Мы окажем милость ему, если подскажем матушке-государыне бросить Татищева на киргизскую степь.

Сидящие рядом Соймонов, только что возведённый в чин обер-прокурора за успешное возвращение с Кубани калмыцкого тайдши Дондук-Омбо, архитектор Еропкин, Мусин-Пушкин и другие конфиденты Волынского переглядывались между собой, зная истинную причину «нежности» фаворита императрицы к Татищеву.