Сидящие рядом Соймонов, только что возведённый в чин обер-прокурора за успешное возвращение с Кубани калмыцкого тайдши Дондук-Омбо, архитектор Еропкин, Мусин-Пушкин и другие конфиденты Волынского переглядывались между собой, зная истинную причину «нежности» фаворита императрицы к Татищеву. Она лежала не столь уж глубоко, чтобы не ведать о ней. Обер-камергер Бирон едва только вселился в апартаменты Анны Иоановны, сразу же обратил внимание на Сибирь и Урал, откуда можно пополнять свой кошель даровым золотом. Не мудрствуя долго, Бирон отправил на уральские заводы своего близкого человека генерал-берг-директора Шемберга. Тот так поставил дело, что Бирон долгое время не мог нарадоваться изворотливости своего друга. Но вот беда, стали поговаривать в шляхетских домах да и во дворце царском о миллионах, наворованных Шембергом, и о том, что этими миллионами пользуется сам Эрнст Иоганн Бирон — фаворит императрицы. Тень от сих миллионов пала и на Татищева, который управлял всеми горными заводами, делая вид, что ничего не ведает о воровстве Шемберга. Крепко напугала людская молва Татищева — стал он доносить в кабинет министров о незаконных действиях Шемберга. Доносы напугали не только министров — Остермана и князя Черкасского, но и Бирона. Фаворит императрицы, дабы похоронить всяческие слухи о миллионах, решил сместить с должности управляющего горными заводами. Долго искал подходящего случая, но вот сама судьба распорядилась: бывший устроитель Оренбургского края Иван Кириллов, собираясь с экспедицией в Ташкент, заболел перед самым отъездом. Болезнь оказалась смертельной. Скоротечная чахотка в несколько дней расправилась с командиром Оренбургской крепости… Фаворит решил, что лучшего случая изгнать Татищева с медеплавильных заводов не будет. И сейчас, на новоселье у Волынского, высказавшись о переводе Татищева на киргизскую степь, фактически оповестил Волынского и его ближайших соратников о свершившемся. Всего месяцем раньше заседал кабинет министров, где было решено поделить начальство над Оренбургской экспедицией между полковником Тевкелевым, Бахметевым и астраханским вице— губернатором генерал-майором Соймоновым. Ныне такая необходимость отпала. 10 мая 1737 года Татищев в чине тайного советника, в должности генерал-поручика назначен был в Оренбургскую экспедицию, а Тевкелев,

Бахметев и Соймонов вошли в Мензелинский генеральный совет.

— Так что, господин обер-прокурор, — Бирон свысока посмотрел на Соймонова, — надлежит и немедля отправляться в Мензелинск и встретиться с Татищевым.

Бирон более не стал задерживаться у Волынского. Сославшись на занятость и плохое настроение императрицы, он покинул хозяина и его гостей. Тут и гости стали собираться, продолжая говорить о случившемся. Соймонов сказал Волынскому:

— Сколько мы топчемся на одном месте, а биронщина паучьими щупальцами расползается по всей России. Известно ли тебе, Артемий Петрович; что один лишь президент горно-промышленной коллегии Шемберг сколотил на взятках и поборах больше миллиона рублей? Это известно тайной коллегии, но даже сам Ушаков беспомощен обломать золотые рога Шембергу.

— Не спеши, Фёдор Иваныч, дай время — сломаем любые рога, даже самому Бирону!

Оба поглядели по сторонам: нет ли лишних, не подслушивает ли кто? Соймонов усмехнулся:

— Вот видишь, какая у нас сила против немцев. Пока что мы боимся собственного голоса. Да и только ли боимся! Ты, Артемий Петрович, прежде чем поносить Бирона грозными словами, снял бы его портрет со стены.

— Ну, Фёдор Иваныч! Этим портретом я и возьму его, как осетра за жабры.