Сам Федор, успевший истратить заряды своих пистолетов, ухватился за лук и принялся, невзирая на свистящие вокруг пули, метко бить врагов стрелами, поразив среди прочих и самого янычарского чорбаджи, который в дыму и пламени, не теряя хладнокровия, пытался собрать своих бойцов и снова бросить их на штурм. Острый наконечник пробил осману шею точно над воротом блестящего доспеха, так что из перебитой артерии тугой алой струей ударил фонтан крови.

Усатые янычары, подхватив своего умирающего командира на руки, отошли назад. На этом участке турки вынуждены были отступить, чтобы собраться с силами и спустя время вернуться снова. Охотники, подчиняясь приказу, снова сменили шеренги и сделали по спинам врага еще один меткий залп, собравший обильную жатву убитыми и ранеными. Этого оказалось достаточно, чтобы враг, позабыв о гордости и порядке, бросился бежать.

Казаки и охотники весело заулюлюкали вслед османам и ловко принялись обдирать убитых врагов, сваливая тела в ров и складывая добычу в общую кучу для последующего дувана.

– Отставить! Стройся! Ружья зарядить! Первая полусотня направо за мной, вторая налево по стене, командуй, Русинов, иди до соединения с отрядом Позднеева, как сбросите противников, вернешься сюда, а если там совсем горячо будет, поступишь под начало Митрофана. Все понял?

– Так точно.

– Исполняй.

Пройдя через башню, они обнаружили, что сразу за ней кипит, и не думая затихать, ожесточенная сеча.

– Делай, как я! Подходите ближе к казакам и бейте из пищалей поверх плеч!

Панин, так и не успевший в горячке боя перезарядить свои пистолеты, снова взялся за лук. В такой тесноте главное для него было занять удобную позицию, чтобы никто не мешал и не толкал под руку, а накоротке стрела летит быстро, ни отбить, ни увернуться.

Пара его охотников тут же встали рядом, прикрывая своего полковника. Руки сами делали всю работу, ему же оставалось только выискивать глазами новую цель, раз за разом попадая, словно какой-то былинный герой.

Густой, закрывающий, казалось, все вокруг пороховой дым почему-то совсем не мешал Федору целиться. Он видел все в мельчайших подробностях, ясно различая, словно глядя через увеличительное стекло, кровяные сосуды в белках глаз выбранного противника. Едва тетива с глухим гулом била по перчатке, как он ту же забывал о прежней цели, совершенно уверенный, что она поражена.

Янычар от этого бесшумно-смертоносного ливня начал охватывать почти мистический ужас, да и казаки усилили натиск, получив весомую подмогу от охотников, ловко орудующих кто кистенем, кто бердышом, кто парой длинных ножей или чеканом, а то и попросту гвоздивших врага окованными железом дубинами. Так что и на этом участке вскоре удалось сбросить османов со стены и начать расстреливать толпящихся внизу воинов через многочисленные недавно сделанные бойницы.

Не нащупав очередную стрелу в туле, Федор не без сожаления вышел из какого-то особого отрешенного состояния. Напомнив себе, что он не стрелок, а командир, оглядевшись по сторонам, зацепился взглядом за дюжину дожидающихся своего часа орудий.

– Пушки дробом заряжай! – проорал он, и такая властность прозвучала в его голосе, что и его бойцы, и вольные казаки тут же бросились исполнять приказ. – Кто не при пушках, готовь пищали! Целься! Пли!

Слитный залп произвел чудовищные опустошения среди столпившихся во рву и за ним янычар. Особо щедрый урожай собрали орудия, бившие продольно стене из выступающих наружу боковых башенных бойниц. Словно огненно-свинцовой метлой, они смели лезущих вверх по лестницам турок, одинаково круша и живые тела, и дерево. Бросив разом ставшие бесполезными перебитые и поломанные лестницы, османы, не выдержав потерь, начали отходить и здесь.

Но на место разбитых заступили новые полные боевого пыла и жажды мести за убитых соратников ряды янычар.