Потому переговоры с послами дербетского владыки я завершил вполне успешно, убедив их вписаться в предстоящую военную кампанию. Ну а чтобы они не начудили по дороге и для пущей надежности и постоянной связи отправил с ними все того же дьяка Куницына с несколькими подручными, коих можно будет зарядить гонцами к моему августейшему величеству.

Причем долго ждать не пришлось. Калмыки еще не уехали, когда в Воронеж один за другим примчались вестники. Первым прибыл из Азова с грамотой от атамана Родилова и отпиской Федьки Панина показавшийся мне смутно знакомым худой костистый человек с подпаленной бородой. Увидев меня, он соскочил с порядком заморенного коня и, едва сумев поклониться, прохрипел:

– Допусти до своей царской милости, государь.

– Кто таков? – держа руку на эфесе корабелы, подозрительно спросил Михальский.

– Казак.

– Вижу, что не кобель!

– Послание у меня к царю от всего Донского воинства, – протянул он сумку с зашитыми в нем цидулками.

– Откуда меня знаешь? – спросил я, пока доставали письма.

– Приходилось видать.

– С Зимней станицей приезжал?

– Вроде того, – скривил губы в кривой усмешке донец.

– Погоди-ка, – пригляделся я к нему. – А ты, часом, у Заруцкого в ватаге не был?

– Все-то ты помнишь, государь. Верно, встречались мы с тобой недалече от этих мест, когда ты со своими ратниками его с Маринкой имал.

– Как же ты уцелел тогда?

– Утек, – пожал плечами казачина.

В этот момент выполнявший обязанности секретаря Анциферов распечатал-таки письма и подал их мне. Пробежав глазами оба, я пытливо посмотрел на гонца.

– Большое ли воинство прислал против вас султан Осман?

– Немалое, государь, – кивнул тот. – Хотя мы большего ожидали. Но если ты на помощь не придешь, так нам по нашему сиротству и того станет.

– Что просишь за службу?

– Я человек вольный и тебе не служу. Однако если пожалуешь меня саблей острой да конем добрым, отказываться не стану, ибо поиздержался, покуда сюда добирался. А мне еще назад возвращаться.

– Пойдешь с турками биться?

– Конечно, пойду. Хоть и ведают все на Тихом Дону, что для Москвы мы хуже собак безродных, однако и у нас своя честь имеется. Не годится мне в стороне оставаться, коли мои браты с басурманами бьются!

– Зовут как?

– Лукьяном Беспаловым прозываюсь.

– Пальцы вроде на месте?

– Это у батьки моего царские палачи персты порубили, еще при Годунове. Через то и меня так нарекли.

– Корнилий, – обернулся я к телохранителю, – проследи, чтобы казака накормили, да выдай ему саблю, кафтан с шапкой, сапоги да рубль деньгами.

– А коня? – подал голос обрадованный казак.

– Пойдешь ко мне служить, дадим и лошадь.

– Нет! – посмурнел донец.

– Ну как знаешь.

Второй посланец, как ни странно, тоже был казаком, только на сей раз запорожским. Его прислал кошевой Яков Неродич по прозванию Бородавка. Прочитав грамотку, я не поверил своим глазам и, сунув ее Анциферову, спросил у чубатого гонца:

– Так, значит, султан Осман идет на Речь Посполитую?

– Ага, – блеснул зубами запорожец. – Сказывают, сто тысяч одних конных, да еще пехоты столько же, а уж гармат столько, что сосчитать не можно!

– Выходит, турки разделили силы…

– Круль Сигизмунд прислал в Сечь гонцов, – продолжил рассказ посланник, – сулил реестр увеличить до двадцати тысяч, да вольности наши подтвердить и православным обид не чинить!

– А вы что же?

– А что мы? – хохотнул казак.