– Вот и хорошо, вот и ладно, – оскалился Ванька. – Неразбериха начнется, глядишь, не до нас им станет. А мы тем часом и уйдем!

– Сделаю, – осклабился сразу же повеселевший подручный и побежал исполнять приказ.

– Ступай с Богом, – напутствовал его главарь, после чего развернулся к остальным и стал искать глазами Семена.

– Эй, православные, где этот, как его, чернобородый?

– Да, кажись, только что тут был, – разводили руками восставшие.

Хотя остро вспыхнувшее недовольство народа было направлено против иноземцев вообще и беженцев в частности, главными пострадавшими, как всегда, оказались русские. У кого-то сгорел дом, кому-то разнесли лавку, третьему во время поисков всеобщей гармонии и справедливости ненароком проломили голову – и так по всей Москве.

Беженцы, настрадавшись в своих Европах, конечно, получили на орехи и у нас, но большей частью сумели уцелеть, затворившись на Кукуе и в иных слободах, куда их разместили по прибытии. Главную роль в спасении их сыграли совместные усилия рейтар и мушкетеров фон Гершова, стрельцов Стремянного полка Пушкарева и так вовремя прибывшего боярина Вельяминова, в самые горячие часы взявшего на себя заботу о столице моего царства и защиту многих тысяч новоприбывших переселенцев.

А вот члены Боярской думы себя, мягко говоря, не проявили. Большинство из них или в панике бежали из столицы, или, похватав самое ценное, заперлись вместе с домочадцами в Кремле, усиленно делая вид, что происходящее за речкой Неглинной их никак не касается. Но разбор полетов еще впереди, а пока же перед нами стояли более насущные проблемы.

Войдя в город, мы первым делом рассеяли толпы бунтовщиков, осаждавшие Кукуй. Наслышанные о богатствах тамошних обывателей, они все это время настойчиво пытались его захватить, но, наткнувшись на умелое и стойкое сопротивление, раз за разом откатывались. Тем не менее соблазн оказался столь велик, что алчущие иноземной крови, а паче всего чужого добра, упорно не желали добровольно расходиться, пока перед ними не появилась дворянская конница.

Трудно сказать, на что рассчитывали бунтовщики, но вид суровых и вооруженных до зубов ратников, да еще и во главе с самим царем сильно охладил их пыл. После первого же данного нами залпа большинство восставших начали разбегаться, бросая на ходу оружие, и лишь самые упертые попытались оказать сопротивление, но были разом сметены и перебиты. За остальными вскачь бросились, свистя и улюлюкая, всадники поместной конницы, соревнуясь между собой, кто больше приведет пленных.

– Вот что, господа хорошие, – предупредил я их еще до начала боя. – Помните, что все бунтовщики суть мои подданные, а стало быть, все равно что дети. Заблудшие, бестолковые, но дети. А посему приказываю зверств не чинить, кровь без надобности не лить, малолеток не бить, с бабами не воевать! Всем понятно?

– Может, лучше посечь крапивное семя? – осторожно поинтересовался некстати высунувший нос Грамотин. – Другим для острастки.

В иное время я послал бы дьяка ко всем чертям, чтобы не умничал, когда его не просят, но теперь на меня смотрели сотни людей, взявшихся ради меня за оружие, и в глазах их читался тот же вопрос.

– А подати, когда все уляжется, ты платить будешь? – осведомился я и обратился ко всем: – Вот что, господа дворяне и дети боярские, я вам скажу. Государство наше велико и обильно, много в нем земли и лесов, а также богатств всяких, но вот народу мало. И не стоит его попусту губить. Поэтому действовать будем так. Коли бунтовщик милосердия нашего не ценит и сдаваться не желает, бейте его без всякой жалости! Но уж если он сдается, так придержи саблю…

– И тех, кто душегубством отметился, тоже миловать прикажешь? – криво усмехнулся серпуховский дворянин Алексей Жилин.