– Кто здесь? – раздался встревоженный голос спальника, которому, в отличие от меня, ничто не помешало наслаждаться сном.

– Войдите! – велел я, положив по привычке руку на рукоять доппельфастера.

– Беда, государь, – заглянул ко мне в комнату Михальский. – в Москве бунт!

– Что?

– Прискакал гонец. Он еле жив, так что спрашивать его бесполезно. Успел сказать только, что в столице начались беспорядки. Горожане нападают на иноземцев. Кукуй и Кремль взяты в осаду.

– Седлать коней! – велел я, спрыгивая с кровати.

– Может, подождем до утра?

– Если лошади еще не отдохнули, возьми запасных у воеводы!

– Как прикажете, – не стал больше спорить Корнилий и бросился отдавать распоряжения.

Через несколько минут я одетый и снаряженный вышел во двор. Ратники моей охраны выводили оседланных лошадей, зато встревоженный воевода бегал по двору в одной рубашке и раздавал приказания таким же полураздетым холопам. Завидев меня, он тут же подскочил и затараторил, как будто боялся, что опять высунется какой-нибудь «доброволец» и завладеет моим вниманием:

– Сейчас в набат ударим и стрельцов соберем да на конь посадим, а вестовых к окрестным дворянам и боярским детям уже послали. К утру соберем конно, людно и оружно.

– И много их? – поинтересовался я.

– Стрельцов в гарнизоне полторы сотни. А дворян и детей боярских сорок три. Если каждый с собой не менее двух боевых холопов приведет, сотня конной рати будет.

– Они хоть раз на смотр все явились? – недоверчиво хмыкнул я.

– То на смотр, – почтительно возразил Наумов, – а то по цареву зову. Нетчики среди местных есть, врать не стану, а вот дураков не видал!

– Значит, так. Половину стрельцов оставь в городе и сам с ними будь. Нельзя Серпухов без защиты держать. Не спорь с царем! Ты хвор, сам вижу, однако человек верный и распорядительный, потому наградой не обделю. Дворянам скажи, чтобы нас догоняли, а мы пойдем прямиком на Москву. Все!

В этот момент Михальский лично подвел мне коня и хотел было помочь сесть, но я не стал его дожидаться и вскочил в седло.

– Все готовы?

– Да, ваше величество.

– Тогда не будем задерживаться. Хотя… где Грамотин?

– Да вон он стоит, – указал Михальский на дьяка, одетого поверх жупана в добротную, немецкой работы кирасу и с польской корабелой на поясе.

– Подай ему заводного коня. Он едет с нами!

– У него свой есть, – буркнул мой телохранитель, которому Грамотин активно не нравился.

Шли мы хоть быстро, но без особой спешки, на ходу обрастая все новыми и новыми возникающими из предрассветных сумерек отрядами и отдельными бойцами. Одни были на добрых конях и в крепких доспехах, другие на чуть живых клячах и в лучшем случае в дедовых кольчугах, а то и вовсе в тягиляях. У кого-то помимо сабель имелись пистолеты и карабины, а иные обходились саадаками, с луком и стрелами. Но все новоприбывшие горели желанием послужить государю и Отечеству и унять неведомо откуда взявшуюся крамолу.

Какой силой разносилась весть среди служивых помещиков – ведомо, наверное, лишь Господу Богу да еще Корнилию, расстаравшемуся ради такого дела. Но к утру вокруг меня, разрастаясь словно снежный ком, катящийся с горы, шло по московской дороге целое конное войско, продолжавшее с каждой верстой усиливаться.