Кремля мы достигли только вечером, грязные, пропахшие потом и дымом, многие были ранены, да еще сверх того и обожжены. Страшно хотелось есть, а пуще того пить, да еще, пожалуй, помыться. Едва мы проехали через ворота и остановились у коновязи рядом с Золотым крыльцом, к нам со всех сторон бросились слуги и холопы. Стали принимать лошадей, помогать спешиваться пораненным.

– Слушай сюда, – велел я встречавшему меня стольнику. – Людей и лошадей напоить, накормить и разместить.

– Все исполним, государь, – торопливо закивал тот, опасливо косясь на моих закопченных и окровавленных спутников.

– Смотри, проверю! – бросил я напоследок и пошел наверх по ступенькам крутой, выложенной белым тесаным камнем лестнице к Грановитой палате.

Зачем меня туда понесло, точно сказать не могу. Просто захотелось войти внутрь тронного зала Кремлевского дворца и увидеть, что здесь все по-прежнему. И надо сказать, у меня получилось. Все действительно было как раньше.

Вдоль стен палаты на дубовых, оббитых драгоценным красным бархатом скамьях теснились члены Боярской думы. Холеные, сытые, чистые и принаряженные. Вокруг них, под сводами арок толпились чины поменьше, стольники да стряпчие и имевшие допуск во дворец московские дворяне. А из углов встревоженно выглядывали прочие придворные и слуги.

Звонко ступая по поливным плитам пола подкованными каблуками ботфортов, я медленно прошел по залу и как был грязный после долгого марша и боя, пропахший на улицах столицы порохом и гарью от пожаров, сел на трон. Ошарашенные моим внезапным появлением бояре и их прихвостни стояли безмолвно, будто мешком ударенные, не смея ни слова сказать, ни глаза опустить. Так продолжалось довольно долго, пока я наконец не нарушил молчание.

– Ну что, слуги мои верные, – тяжело роняя слова, начал я, – от двух напастей я сегодня с Божьей помощью Москву уберег. Осталась еще одна…

– Это какая же? – вылез вперед «славящийся» своей недалекостью, да еще родством с Романовыми князь Сицкий, кажется первым из всей знати получивший в свое время прозвище «Тушинский перелет».

– Дураки, которых я перед собой вижу! – невольно вызверился я. – Откуда вы такие взялись? Как вас только земля носит?!

– На что гневаешься, надежа? – искренне удивился боярин.

– На себя, – махнул я рукой. – Это ведь я вам позволил в думе заседать да приказами руководить. Мира хотел в государстве, спокойствия хоть на десяток лет. Вот и получил на свою голову…

– Нешто мы твоему царскому величеству не радели?

– Да уж, радели, нечего сказать. Как вышло так, что случился бунт? Не в одной слободе, а разом по всей Москве! И почему вы, мерины сивобородые, ни хрена не сделали, чтобы это безобразие предотвратить? Почему не докладывали ранее? Почему не пресекли в самом зародыше? Почему допустили столицу до такого разора довести? Без малого едва вся не выгорела! Такого с самой Смуты не случалось! А если б я утром не прибыл в Москву конно и оружно? Отвечайте!

– Моя вина, государь, – отпихнул в сторону неразумного родственника Иван Никитич Романов, после чего покаянно склонил голову. – Недоглядел. А паче всего не придал важности доходившим до меня слухам. Думал, не сподвигнется народишко на замятню. Ан тут кто-то их в един час поднял!

– Слушай, боярин, какого, прости меня господи, черта ты мне сказки рассказываешь? Кто зачинщики, почему смутьяны до сих пор не в железах на дыбе, а все еще на воле бродят и людей моих с верного пути сбивают?!

– Так ведь ищем, государь.

– Плохо ищете! Да и поздно уже суетиться, так что… короче, посидишь пару-тройку годков воеводой в Сибири, а там видно будет.