По палате прошел шепоток, в нем слышались и облегчение, что гроза миновала над иными прочими, и даже радость от свержения доселе неприкосновенного боярина – брата самого патриарха. Ну я вам сейчас задам! Шептунам!

– Это кто там зашебуршился, будто мышь под веником? За весь разор и урон столице моей и народу заплатите всей думой. Раз уж не уберегли, до бунта и пожара попустили – будете отвечать златом-серебром! Все! А особливо те, кто по чину обязан был пресечь и грудью встать на страже порядка! Недоволен я вами, бояре! Местничаете, рядитесь, своекорыстно живете, а делом не радеете! Какая же вы соль земли? Ежели не солона, то и не соль, а прах. Долго я терпел ваши пустые речи, интриги и коварства. Хватит! Вижу, доброго слова вы не понимаете… Есть тут дьяки?

– Как не быть, батюшка, – степенно поклонился Федор Сукин.

– Доставай чернильницу!

– Всегда при себе.

– Тогда пиши. Я, Иван Федорович, царь, великий князь и самодержец и прочая и прочая, запрещаю отныне и впредь всякое местничество!

– Как? – ахнули никак не ожидавшие подобного поворота думцы.

– Да вот так! Буду теперь сам назначать на должности сообразно заслугам и сообразуясь с пользой Отечеству нашему.

Зал зароптал все громче и громче, вот уже и сановные люди Руси повскакивали с широких камчатых лавок и с перекошенными злостью рожами полезли ко мне едва не с кулаками.

– Не бывать тому! – заорал снова вылезший вперед князь Сицкий, брызжа слюной. – Молодешенек ты еще, чтобы вековые законы наши попирать да отменять! Одни девки на уме! Оттого много не ведаешь, а лучших людей слушать не желаешь да обиды нам чинишь! Окружил себя худородными, вроде Вельяминова. Да пес с ним, с Никиткой, он хоть русского корня человек, а не литвин приблудный и не немец! Сам небось видишь, каково народ наш иноземцев принимает, а мы тебе разве не говорили, что нельзя их привечать?!

– Не допустим! – вторил ему боярин Морозов и тоже принялся зачитывать мне обвинения, а заодно излагая боярскую «программу партии»:

– Вот чего делать надо! Иноземцев, не пожелавших в истинную веру креститься, на Русь не пускать! Купчишек прижать, а то больно много воли взяли! Воевод назначать только из высокородных, ибо они – хребет государству! Черный народишко, кой проживает в праздности и блуде, холопить! Земские соборы не созывать, а все дела решать в думе! А собирать ее из лучших людей, а не из всякой рвани без роду-племени!

– Осадите назад, лучшие люди! – усмехнулся я, показывая расходившимся боярам на вбегавших в палату ратников из отряда Михальского.

В мгновение ока телохранители окружили и меня, и никак не предполагавших подобного поворота событий думцев, ожидая лишь приказа, чтобы начать резню. Но в этот момент, когда кровопролитие казалось уже неизбежным, со своего богатого кресла, напоминающего трон, величественно поднялся Филарет и, вознеся руки высоко над укрытой камилавкой головой, прорычал, словно посреди битвы:

– Стойте, православные! – загремел на всю палату зычный голос патриарха. – Одумайтесь, вы же с царем говорите!

Не знаю, имел ли Федор Никитич талант от природы или научился актерскому мастерству за долгую жизнь, но выглядел он сейчас просто великолепно. Статный, в парадном облачении иерарха Русской церкви, он встал между нами с посохом наперевес и принялся увещевать свою паству. Причем совершенно не стесняясь в выражениях. Без мата патриарх, впрочем, обошелся, но про псов смердящих, порождений Ирода и детей Иудиных мы наслушались вдоволь.

– Благодарю, ваше святейшество, за столь своевременное вмешательство, – криво усмехнулся я.