До позднего вечера мы обсуждали обстановку, но так и не пришли к единому решению. К вечеру Степа созрел.

- Ребята! - взмолился он. - Уеду я. Вы как хотите, а больше не могу и не хочу. Это дело кровью замазано. А с меня крови хватит. Я не трус, но у меня семья, дочка маленькая. Я даже доли своей не прошу, дайте мне только на дорогу до Москвы да хоть немного на первое время. Совсем немного, потом что-нибудь заработаю. Но хоть дочь сиротой не будет расти. Добром это не кончится, вы же сами понимаете. Надо рвать отсюда. Бросать все и рвать. Вы же не хотите стать такими, как эти хлюсты и обухи!

Он, конечно, во многом был прав. Но с одной стороны, мы не хотели бросать уже заработанное, тем более оплаченное кровью. А с другой стороны куда нам рвать-то? В Москве нас быстренько поставят на ножи ребята Креста: наш долг ведь никуда не исчез. Бежать, куда глаза глядят, в неизвестном направлении? Это рискованно и опасно. Да и денег у нас не так уж много для такого мероприятия. Разве что... прихватить деньги Креста и компании? Но об этом мы сразу отказались даже думать.

- Ладно, Степан, - решили мы. - Мы тебя не держим. Спасибо за помощь, мы очень тебе обязаны, правда. Долю мы тебе выделим. Про тебя из компании Креста никто не знает. В Москве позвонишь Кресту, мы дадим тебе телефон, расскажешь ему, что тут творится. Понял? Только из дома не звони. И ни в коем случае не называйся и не показывайся им на глаза.

На том и порешили. На следующий день купили Степе билет, снабдили деньгами и распрощались. Провожать не поехали, чтобы не навести на него кодлу Хлюста. Мы посоветовали ему не светиться на вокзале в Курганинске, а поехать и сесть на тот же поезд в Армавире - "городе ветров", который прозвали так из-за того, что ветры на его улицах - вещь постоянная и всесторонняя. Ехать до него чуть дольше, около часа, но там не пасутся люди Хлюста.

Отправили мы Степу на автовокзал, выпили на посошок и легли спать. Настроение было поганое, на душе - муторно и неспокойно. Поэтому, наверное, я и проснулся ночью. Сел на кровати. Во дворе что-то происходило. Тихо звякнуло, потом чуть слышно стукнуло. Я свесил ноги с кровати, осторожно встал, достал из тайника пистолет и, не зажигая света, выглянул в окошко. Вроде все спокойно. Я уже хотел лечь обратно, как вдруг опять услышал легкий шорох, только звуки шли с заднего двора. Я ринулся бесшумно на кухню, и сквозь неплотно прикрытые ставни посмотрел в огород, который раскопал вошедший во вкус дела Манхэттен. В Алике проснулся зов земли, и он целыми днями торчал кверху задом в огороде, окучивал, полол, поливал, холил и лелеял какие-то мелкие росточки и терпеливо ухаживал за ними, не щадя сил.

Во дворе было светло от полной луны, но сначала я ничего странного не заметил. Только позже увидел около туалета тень, она долго стояла без движения, потом наконец оторвалась от стены и крадучись пошла к сараю. Я уже хотел выйти, решив, что это воришка влез за шкурками, но что-то удержало меня от поспешного поступка. И правильно. В крадущейся тени я вдруг узнал Хлюста.

"Какого хрена этот ублюдок лазает по нашему двору? - подумал я. - И не боится один! Знает же, что если поймаем - не сдобровать ему".

Тем временем Хлюст зашел в сарай, тихонько скрипнув воротами. Пробыл он там недолго. Вышел, огляделся по-волчьи, поворачиваясь не головой, а всем туловищем. Потом быстро пересек двор и с неожиданной легкостью махнул через забор. И тут я подумал: хорошо, что я не вышел. От забора со стороны улицы отделились три фигуры, и они все вместе пошли по улице. Через пару минут тихонько заурчал мотор машины, и все стихло.

Я разбудил ребят, рассказал о визите незванного гостя. Мы посовещались и решили, что он приходил на разведку, посмотреть, остались ли у нас те шкурки, которые, по нашим словам, мы отправили в последний раз на его "КАМАЗе".