Однако и безумная радость, что вижу, как она улыбается, распирала грудь. И просто желание обнять Бабочку заставляло ей улыбаться. И удовлетворение, что она с кем-то подружилась. А по самому краю и без того запутавшегося сознания, мысль – ну куда мне еще жену? На фига? Боже сохрани. Зачем? Мне же, серьезно, о Бабочке еще беспокоиться и беспокоиться.

Давя это все внутри себя, я откинулся на спинку кровати, даже не задумываясь, что продолжаю легко натирать, поглаживать кожу Бабочки под волосами. И старался подчинить дурное тело разуму, радуясь эффективности лекарства, что Света принесла. А пока голову покидала настырная стучащая боль, вдруг додумался, что сидим мы в достаточно двусмысленной обстановке, а «племянница»-то моя все это время совершенно не стесняется в упор меня рассматривать. Даже татуировку, которую я набил уже в салоне, когда так до конца и не сумел вывести старую, сделанную еще на зоне. Времена менялись, да и стоило думать о статусе. А те, кому надо, и так знали, кто я и к чему. И что не за просто так уважением людей пользуюсь.

В общем, не в наколке дело, даже. А в том, как Света на меня смотрела. Я открыл глаза, чтобы перепроверить: Бабочка вообще в мою сторону не смотрела, а пялилась в потолок, продолжая говорить. Еще и руками махала, что-то объясняя. Нет, наверное, и то, совсем не детское изучение, мне почудилось.

И тут она повернулась, может, мой взгляд ощутив. Уставилась глаза в глаза. И замолкла на полуслове, так и застыв с приоткрытыми губами, на «слуша…». И даже непонятно, дышала ли?

И я отчего-то эту тишину никак не наворачивался прервать. Сидел и в упор смотрел в ее глаза. Карие-карие. Такие темные, словно кофе, в турке заваренное. Чуть ли не черные.

- Что, Бабочка?

Я таким титаническим усилием выдавил из себя эти два слова, что голова опять запульсировала. Но молчание стоило нарушить. Слишком зыбкой была грань моего равновесия, еще не привыкшего к тому, что следует сдерживать каждый жест и слово. Сознание еще не просекло: зачем и почему я вдруг становлюсь на дыбки и иду против себя самого же?

Она моргнула. Выдохнула. И улыбнулась:

- У тебя глаза разные.

Я поднял одну бровь. Типа она раньше этого не знала.

А Бабочка рассмеялась, явно читая мои мысли:

- Да, я знаю, что они всегда были такие. Просто, я вроде и знаю, а сейчас – опять увидела. Заново. – Она еще раз моргнула и будто смутилась. – Знаешь, а я у папы когда-то просила денег на контактную линзу, хотела зеленую. Чтобы и у меня глаза, как у тебя были.

Я усмехнулся, чуть свободнее откинувшись на подушку и все еще держа пальцы в ее волосах. Помню, как меня повеселил тот рассказ брата. Да и на то, что он Бабочке правду о моем рождении рассказал, я не злился. Никогда не видел в этом особой тайны. Хоть родители и старались ото всех скрыть.

- Да, Сашка рассказывал, как ты его доставала. И сейчас хочешь? – с любопытством глянул на Свету.

Она опустила голову и покачала ею, внимательно уставившись на свое запястье:

- Нет, хоть теперь и денег ты мне даешь столько, что на пять комплектов хватит. Это же не по-настоящему будет. Не как у тебя. Подделка. Лучше я себе свои оставлю, - эта хитрюга опять глянула на меня своими лукавыми глазами. – А твоими любоваться буду, - добавила она и подскочила с кровати. – Пошли есть, там Арина Михайловна кучу еды наготовила. Или ты еще не в состоянии? – Бабочка с веселым вызовом вздернула бровь.

- Кыш, мелочь пузатая, - я запустил в нее подушкой, стараясь стряхнуть странную вязкую, тягучую, но приятную стянутость мышц во всем теле, вдруг напряженно сократившихся от того, что она сказала о моих глазах.