Я знал, что в его словах все верно. Потому и не давал собственной ярости прорваться наружу ни тогда, ни сейчас. Ни вообще, ни единого разу за эти часы.

Меня не просто так окликали «Волчарой», за свои интересы я готов был всех порвать на куски. И это знали. Как и то, что так же я отстаивал интересы тех, кто ко мне обращался за «помощью» и посредничеством. В мире, где я живу, ценится только тот, кто имеет ум определить себе путь, и силу прогрызть его даже через других. Сильным считался тот, кто всех вокруг сумеет обойти и поставить на колени. Таких людей признавали и уважали. Я был одним из таких.

Но сегодня я понял, что есть нечто, требующее куда большей силы и выдержки. Иногда, чтобы добиться поставленной цели, надо самому встать на колени.

И пусть, обращаясь сегодня к Мартыненко, до такого не дошло, я знал – ради Светы сделаю что угодно. И это. Любую меру унижения, которых повидал достаточно и на зоне, и уже здесь. Лишь бы спасти и защитить Бабочку.

Это все не умалило моей ненависти к Малому, посягнувшему на ее благополучие и жизнь.

Прижав подбородок к ее макушке, я проследил за тем, как всех троих вывели из этого старого здания, пропитанного сыростью и плесенью. Понимая нюансы, и все же жалея, что не могу его прямо здесь пристрелить. Но имелись факторы, которые стоило учитывать.

И пусть я ни на миллиметр не утратил своих позиций и положения, тщательно продумав просьбу к смотрящему, проявить благодарность и уважение было необходимо.

Не здесь, все же. И не в эту секунду.

Все, что я был в состоянии сделать сейчас – наклониться и прижаться лбом к волосам Светы, продолжая держать ее на руках, словно в попытке впитать всю дрожь и боль моей девочки. Она притихла, но так же цепко удерживала меня, как и в первые секунды. Решив, что ей здесь больше совершенно нечего делать, я быстро вышел из здания и пошел к машине, где ждали трое моих парней. Было даже что-то забавное в том, чтобы наблюдать за тем, как они обменивались видимо-безразличными взглядами с силовиками. Все здесь знали: что к чему и кто чем занимается, но команду «фас» отдали относительно других. Нас им трогать не велено, да и смысла пока не было.

Придерживая Бабочку, я опустился на заднее сиденье, начиная понемногу волноваться о том, что она упорно молчит – ни слова не сказала с момента, когда ее вывели. Только цепляется за меня. Но подумал, что такое состояние можно простить, хотя мне до безумия сильно хотелось обхватить ладонью ее лицо и заглянуть в карие глаза. Выспросить, выпытать, убедиться – с ней все хорошо. Она невредима. И избавить от всех страхов.

А еще, наверное, понять – как она сейчас на меня глянет? Света у меня всегда была смышленой и толковой. И говорить в десять месяцев начала. Ну, может это и мало на что влияло, но тупоумием она никогда не страдала. Могла сделать верные выводы из ситуации и того, что болтал Малый при ней по телефону. Да и, мало ли чего он говорил ей еще до этого звонка? А мне жизненно важно было знать, что Бабочка теперь думает про меня.

То, что уцепилась, как клещ – не показатель. Она только от одного потрясения оправилась, а тут – снова, как кирпичом по голове долбануло. Ясное дело, Света за любого знакомого и близкого человека держалась бы, как за якорь.

Браслет, что она подарила мне, будто накаляясь от того чертового жара, тлеющего у меня внутри, выпаливающего внутренности, «жег» кожу, заставляя меня накручивать себя.

Но я понимал, что и для этого сейчас – не лучшее время: ее состояние, трое охранников в машине. Потом, как доберемся домой. А пока…

Вытащив из кармана мобильник, я набрал Мартыненко:

- Что, Сергей, спасли твою племянницу? Слышал-слышал, меня уже порадовали… - тут же ответил он, словно ожидая моего звонка.

Впрочем, я почти не сомневался – ждал.