Впрочем, я почти не сомневался – ждал.

- Благодарю. Я в долгу не останусь, - сдержанно проговорил я, продолжая упираться подбородком в растрепанные волосы Бабочки.

- Не стоит, Сергей. Не стоит. Они совсем совесть и страх потеряли, детей у порядочных людей красть. Никаких законов не уважают. Это не должно оставаться безнаказанным, - тем же тоном «отмахнулся» смотрящий. – И я прекрасно знаю, что Волчара свое слово держит и долги отдает сторицей. За это даже не волнуюсь, - вдруг с совсем иными, стальными нотками в голосе, усмехнулся он в трубку. – Давай, выхаживай племянницу, досталось вам в последнее время. И звони, если что, заходи, - радушно предложил он.

- Спасибо, - еще раз поблагодарил я и отключился.

Не в первый раз имел дела с Мартыненко, хоть и ни разу еще не обращался за помощью. Но знал о нем достаточно, чтобы понимать – свое этот человек истребует любым путем. Да и не за душевную доброту людей «смотрящими» «назначались» свыше. Но меня и это сейчас не пугало. Я действительно определился – любая цена не будет чрезмерной. То, что сейчас она сидела на моих руках, что мы успели – стоило всего, чтобы ни пришлось заплатить.Откатом меня накрыло, когда мы почти добрались до дома. Да так, что как меня самого трясти и колотить не начало от количества адреналина, накопившегося в крови за эти несколько часов? Мышцы сводило почти неконтролируемой судорогой, так, что даже зубы заломило, а я все пытался вернуть себе контроль над своим же телом. Мне было необходимо движение, хоть что-то: бег, прыжки. Да, блин, хоть упасть и отжаться раз тридцать от пола, чтобы сбросить этот передоз напряжения. Потому как у меня реально начинало рвать крышу от такого количества мыслей и эмоций, что я пережил и продолжал переосмысливать.

Но я не мог даже банально заорать, выпуская хоть часть пара, мы все еще ехали, и Бабочка все еще сидела на моих коленях, не отпуская мою шею.

На меня она так ни разу и не глянула. Я же, пытаясь отстраниться от своевольного организма, выдающего такие неконтролируемые реакции, сосредоточился на ее состоянии.

Без куртки, в конце октября, блин, хоть бы не заболела. Чтоб эта сволочь себе все, что можно, отморозила в «обезьяннике». Убил бы.

Я глубоко вздохнул, пытаясь как-то определить, есть ли у нее физические повреждения? Света как-то очень уж старалась прикрыть левую сторону и напрягалась, если я чуть придавливал. Ее били? Судя по синяку на виске – я мог сделать вывод, что да. Да и рассечение указывало, что сила удара была неслабой.

Мозг пульсировал от ярости. Но я еще держался на последнем издыхании своей воли.

Как же мне хотелось пять минут один на один с Малым, кто б знал! Хотя, и двух хватило бы.

Что-то у меня не выходило отвлечься. Казалось, что организм внутри, все нутро закручивается пружиной все туже и туже. Еще немного и разорвет просто от всего этого. Глубоко вздохнув, я искренне порадовался, увидев знакомые ворота дома, и ни с того, ни с сего, вообще не поняв, что делаю, наклонился и прижался губами к этому ее синяку, рядом с неглубокой ссадиной.

Я не мог вынести того, что она пострадала. Что моя Бабочка терпела боль из-за меня. Не мог. Эта мысль мне вены вспарывала.

Света застыла у меня на руках. И я замер. Не знал, радоваться или начать волноваться тому, что ее наконец-то перестало колотить?

Но она не пыталась отодвинуться, даже голову не отвернула, демонстрируя, будто бы ей неприятно или не хочется, чтобы я дальше касался. А меня понесло. Реально, словно прорвало плотину, которую я столько лет возводил и строил в своем не сознании даже, в подкорке, на уровне инстинктов. Угроза для Бабочки, то, через что она прошла – что-то нарушило в моем сознании, и весь тот адреналин, который по-хорошему стоило бы выплеснуть в иной форме, весь этот подрыв вдруг разом трансформировался, переплавился в то, что допускать не следовало.