|
Он попытался представить себе, каково провожать любимого сына на войну, — и не мог. Подобные рассуждения разительно отличались от затаенных насмешек и глумливых замечаний в адрес властей, ставших привычными за время, проведенное в учебном лагере, — солдату трудно исполнять приказы без внутреннего протеста. Думать о жизни матери не хотелось. Он представлял, как она сидит вечерами у торшера и под тихую музыку, доносящуюся из радиоприемника, вяжет свитер. Для любимого сына. Она всегда вязала, не отрывая взгляда от мелькающих в руках спиц, хотя многие женщины совмещают это занятие с разговорами или даже с чтением. Наверное, мать прятала глаза, чтобы никто не догадался, о чем она думает. Интересно, о чем она все-таки думает? Сидит одна-одинешенька, такая беззащитная и хрупкая, терпеливо ждет, пока муж вернется из паба. Джеймса все это очень злило… непонятно почему. Совсем другое дело — злиться на своего сержанта. Двадцать лет мать проводила вечера в одиночестве, с вязанием в руках. Отец возвращался из паба, пахнущий пивом, умывался и чистил зубы, потому что миссис Рейд не выносила запаха алкоголя, а потом родители ложились спать. На отца Джеймс зла не держал, но ему очень хотелось проткнуть кого-нибудь штыком. Вот только кого? Не терпелось выйти на улицу и заорать во все горло: «Нет! Не смей!»
Вместо этого он поцеловал мать на прощание, по-сыновни похлопал отца по несгибаемой спине и уехал на запад Англии. Сотни молодых людей продолжили там обучение воинским премудростям. Дело пошло легче, хотя все изнывали от скуки. В перерывах между муштрой и учениями Джеймс лежал на койке и читал стихи. Пол Брайант, бросивший школу в четырнадцать лет, теперь следовал примеру Джеймса с тем же упорством, с каким Джеймс когда-то во всем подражал Дональду. Полу было гораздо труднее: длинные слова давались ему нелегко. Джеймс одолжил Полу томик стихов и вспомнил, как сам упивался поэзией. Пол Брайант с жаром поблагодарил приятеля и забормотал, перелистывая страницы: — Ох, как здорово… И вот это тоже! Сыну угольщика, в жизни не выезжавшему из города, нравились стихотворения о природе и сельской жизни. Или, например: — А еще есть что-нибудь похожее? — смущенно спрашивал он, как совсем недавно Джеймс спрашивал Дональда. Джеймс с Полом и несколько других юношей счастливо избегли всеобъемлющей тоски. Всем остро недоставало развлечений: девушек в округе было мало, а пиво в пабах заканчивалось, как только выдавали увольнительные. Сотни молодых людей в бесконечном ожидании войны томились от безделья и скуки. Потом началась битва за Францию, новобранцы отправились туда и закончили свой путь на побережье Дюнкерка. Джеймс все это пропустил — старая травма дала себя знать, связки воспалились, колено распухло, и он попал в госпиталь. Из его взвода погибли пятеро, двоих ранило. В связи с большими потерями два взвода пришлось объединить. Джеймс потерял свою боевую семью. Его приятель Пол с тяжелым ранением головы лежал в госпитале. Дональда ранило в ходе эвакуации из Дюнкерка. Джеймс получил увольнительную и поехал повидать друга. Дональд, с перебинтованными головой и рукой, выглядел ужасно, но все медсестры в отделении наперебой твердили, что он — душа и сердце госпиталя. В палате Дональда постоянно звучал смех и шутки, посетители приходили один за другим. Какой-то паренек сидел у койки Дональда и не спускал с него восхищенных глаз. Джеймс вспомнил свои юношеские восторги: похоже, Дональду нужны были преданные ученики, искренние последователи и почитатели. Джеймс провел с раненым целый день, пока не подошли к концу часы, отведенные для посетителей. Он питал безграничную признательность к Дональду (сознавая, однако, что тот, возможно, и не вспоминал о своем давнем приятеле) и с благодарностью принял врученную им стопку книг и брошюр. Началась битва за Британию, Черчилль произносил зажигательные речи, но в гарнизонах мало что изменилось. |
