— Набрал земли? — спросила молодая женщина.

— Да бери, — сказал я, — когда принесут плиту, все равно разровняют.

— Нет, нет… вообще-то мы пришли сюда просто поразвлечься, а потом я увидел кучу.

Все трое развернулись и принялись спускаться с холма.

Я сказал им вслед:

— Когда-то и меня положат сюда, где я сейчас стою.

Они забеспокоились.

— Это какое-то особенное место? — спросил юноша, обнимавший девушку.

— Думаю, можно и так сказать, — ответил я.

— Елки зеленые, — сказала девушка.

Я так понял, «елки зеленые» — это новое модное выражение.

Парни в шутку отдали мне честь, а девчонка так же в шутку сделала реверанс, и они побежали под гору.

Я сел на камень, который накрывал Шушу, и по очереди осмотрел могилы, вспоминая своих любимых друзей. Потом я перевел взгляд на живое кружево зеленой травы, затягивающее желтую почву. Затем — на круг огромных деревьев. Вот вся моя жизнь. Все мои друзья и жена уже под землей.

Я бы тоже предпочел уже лечь на свое место и покончить со всем этим. Вставать мне не хотелось, сейчас я делал это с большим трудом и скрипом, потом ведь придется потихоньку спускаться, таща за собой груз сомнений, страхов и печалей. Плоды всех моих трудов исчезли. В моей жизни было чудесное, восхитительное время, но сейчас оно уже больше напоминало сон, такой далекий и давно закончившийся. А о будущем мне вообще и думать не хотелось.

Я лег на свое место, на жесткую траву, сложил руки так, как их вскоре сложат за меня. Сквозь деревья пробивались лучи уже опустившегося солнца, и черные узкие длинные тени разрезали траву и могилы. А прямо над головой сияло голубое небо. Я закрыл глаза и замечтался.

Двенадцать молодых людей танцевали в кругу, напоминавшем это кольцо деревьев и уже почти полное кольцо могил. Они плясали и пели, они были полны сил и надежд, как и свойственно молодости. Мы, Двенадцать, тогда были всего лишь дети, когда умерла Дестра. Среди них и я. Солнце блестело в волосах, грело наши обнаженные загорелые руки и ноги, наши счастливые вскрики и песни летели в небо, словно птицы. Я был одновременно и с ними, и тут, на траве, лежал, опираясь на землю всем своим древним весом. Я хотел крикнуть что-то себе молодому, но не мог. А потом как будто потемнело, закрылось солнце, мои молодые друзья стали один за одним поворачиваться и улыбаться мне через плечо, и искрами или светлячками улетали за деревья. Все до единого, короткая вспышка улыбки — манящей, дразнящей, ласковой, — и уносятся прочь, в том числе и Шуша, и сам я. Двенадцатый. Но где же ДеРод? А, вон он, бежит возле ближних деревьев, хотя он не мальчик, и даже не юноша, он взрослый мужчина, как в тот день, когда мы с ним встретились много лет назад возле Водопада. Он не смотрел по сторонам, а думал о чем-то своем. Либо же был растерян — да: словно не понимал, где находится. Он остановился и помочился возле одной из могил. Сделал он это так небрежно, почти не задумываясь. Его мысли были заняты чем-то другим. Он уже пошел вниз, и тут брызги мочи долетели до моего лица. Я проснулся; начала выпадать роса, уже надвигалась ночь. Над нашей большой поляной нависла синеватая сумеречная тьма.

Я встал, пытаясь размять конечности, они уже затекли, ведь я довольно долго пролежал без движения. Мне ужасно хотелось плакать. Горло, стиснутое удушающими слезами, болело. Как все же гениален Сновидец, живущий в каждом из нас, как остроумен, как хорошо умеет использовать в собственных целях события дня. Как он ловко обрисовал мою жизненную ситуацию. Стоя в полутьме, я как будто бы снова увидел всех своих товарищей и самого себя молодым, они поворачивались ко мне и бросали мимолетную прощальную улыбку, в которой мне виделась некая усмешка, а потом уносились прочь.