— Могу.

 — Ну давай! Слушаю!

 — Подъезжай. Разговор есть.

 — Да? — переспросил Шаланда и надолго замолчал. То ли у него в кабинете были люди и он, прикрыв трубку рукой, о чем-то с ними переговаривался, то ли просто соображал, как понимать слова Пафнутьева. А скорее всего, обидевшись, мужественно боролся со своей обидой.

 — Ну как, Шаланда? — спросил Пафнутьев, и голос его был полон заботы и расположения.

 — Паша, ты так ласково говоришь, так ласково, что мне становится страшно.

 — Страшно тебе сделается в моем кабинете, — сказал Пафнутьев тем же голосом. — Приезжай, Шаланда.

 — Я должен все бросить и мчаться? — уже с издевкой, спросил Шаланда.

 — Именно так, Жора, именно так. Ты должен все бросить и быть у меня через пять минут.

 — Шутишь?

 — Не, я не шучу. Я жду тебя, Жора, с нетерпением.

 И Пафнутьев положил трубку.

 Шаланда вошел ровно через пять минут. Остановился у двери, постоял, дожидаясь, пока Пафнутьев взглянет на него, и лишь совершив этот небольшой ритуал, приблизился к столу. Больше всего на свете Шаланда боялся попасть в глупое положение и как каждый, кто боится этого, частенько в самом глупом положении и оказывался. И даже сейчас, несмотря на то, что Пафнутьев, привстав, с чрезвычайной почтительностью пожал ему руку, указал на стул, куда тот может присесть, Шаланда был насторожен и подозрителен.

 — Хорошо выглядишь, — сказал он Пафнутьеву, видимо, в благодарность за то, что тот поинтересовался его самочувствием.

 — Это от внутреннего довольства.

 — Чем же ты так доволен, Паша? — вкрадчиво спросил Шаланда.

 — Собой.

 — Надо же. — Шаланда не мог вести такой вот необязательный, шалый, рисковый разговор. Он задумывался, искал подковырку и, конечно, ее находил. — Хочешь сказать, что у меня нет причин быть довольным собой?

 — Никаких, — весело ответил Пафнутьев. — Ни единой.

 — Ты хочешь сказать, что у меня есть причины быть недовольным собой? — опустив голову, Шаланда смотрел на Пафнутьева исподлобья, опять наливаясь обидой.

 — Сколько угодно! — ответил Пафнутьев и протянул оба играющие глянцем снимка, на которых так крупно, выразительно, даже объемно была изображена шелуха от семечек. Точно такие же семечки небольшой горкой лежали у Пафнутьева на столе — это была та самая щепотка, которой Вобликов угостил Худолея во время осмотра места преступления. — Посмотри, пожалуйста, эти снимки.

 — Посмотрел, — сказал Шаланда, едва взглянув на фотографии.

 — Ты сличай, сличай, — усмехнулся Пафнутьев.

 — Сличил. И что? — Шаланда все еще опасался оказаться в дураках. — Что дальше?

 — Докладываю. Это подсолнечная шелуха...

 — Не может быть!

 — Придется поверить на слово.

 — Хорошо. Верю.

 — Молодец! Умница! — Пафнутьев был терпелив и снисходителен.

 Шаланда понял, что у того за пазухой есть что-то такое, что позволяет ему вести себя вот так куражливо. — Идем дальше, Жора, идем дальше. Вот заключение экспертизы... — Пафнутьев протянул листок желтоватой бумаги с частыми машинописными строками и фиолетовой печатью внизу. Можешь не читать...

 — Да нет, уж прочту, — проворчал Шаланда, но тут же поднял голову, потому что читать такое количество текста действительно было тягостно.