Джимбо молча наблюдал за моими действиями. Я осознал, что отобрать у него патроны будет не так легко. С другой стороны, поскольку он до сих пор не израсходовал ни один из трех патронов, совершенно очевидно, что стрельба его не прикалывает так, как всех остальных. Может, мне и не стоит беспокоиться на его счет.

Немного погодя Боб прекратил шуметь, и мы все трое сидели в тишине, пока полицейские выкрикивали свои требования через громкоговорители. Спустя мгновение зазвонили все телефоны в супермаркете. Думаю, копы надеялись, что я окажусь возле одного из них, но я не оказался.

Должно быть, через полчаса новость о происшествии достигла внешнего мира, потому что все оставшиеся в столовой мобильники внезапно принялись бурно трезвонить. Парки спросил, что нам с ними делать.

— Будем отвечать, Мило?

— Мы не коммутатор, мистер Ж. Выруби их, и все. И, может, все-таки прекратите называть меня по имени?

Полицейские оставались на своих позициях, так что я пошел проверить, как там Гуди, и посоветоваться с ним относительно того, как нам из всего этого выбираться. Ничего посоветовать он не смог, зато извинился передо мной за то, что втянул меня в эту мясорубку. Впрочем, в данных обстоятельствах я и этого ожидать от него не мог. Норрис испепелял меня взглядом, утирал красное потное лицо и непрестанно твердил, что придет еще мое время, и я свое получу.

— У меня есть для тебя новость, Норрис. Это время пришло. Я свое уже получил. И не расхлебаю это «свое» до конца дней. Так что на сей счет можешь не беспокоиться.

— Что нам делать, Мило? — спросил Гуди. Кажется, сегодня утром этот вопрос пользуется особой популярностью.

— Не знаю, — выдавил я. — Ничего я не знаю.

Рассматривая заряженный ствол, я оценивал свои перспективы, а в голове крутилась фраза из старого фильма.

«Тебе не взять меня живым, коп!»

18. Мыши в мышеловке

Двадцать лет. Господи боже!

Наконец до меня дошла реальность нашего неприятного положения. Сначала я запаниковал, но вдруг понял, что же я натворил. Двадцать лет. Вот что нам светит. И это не простое число — это наказание, и его нам действительно придется понести. Игры закончились. Мы кинули кости и проиграли. А теперь взгляните, ради чего мы так рисковали. Ради семисот пятидесяти фунтов в год. При одной только мысли об этом у меня стынет кровь. Как же мы могли быть такими идиотами? Скажу больше, как мог я?

Представим так: мы пошли на ограбление с пустыми пушками или простыми муляжами, и получилась бы всего половина того, что нам причиталось ныне. Все равно это много, и я все равно надрывался бы и рыдал, когда меня за лодыжки оттаскивали бы из-за скамьи подсудимых, чтобы бросить в холодную тюрягу.

Во что же я превратил собственную жизнь? Свою жизнь. Первые шестнадцать лет я по большей части спал в маленькой комнатенке, к девяти убегал в школу. Ни девчонок, ни алкоголя, ни свободы. Потом попал в центр для молодых преступников, и ничего не изменилось. Потом снова домой, потом в тюрьму, и снова в тюрьму, потом… вот, начал повторяться. На меня надвигается двадцатилетний срок за решеткой. Ко дню освобождения я уже буду немолод. И сколько мне тогда останется? Может, еще лет двадцать, если повезет (и если мне удастся не угодить за решетку за такой длительный срок, в чем я очень сомневаюсь), прежде чем остаток вечности я проведу в теснейшей из всех своих камер. Черт меня подери!

Стоит ли все это продолжать? Не лучше ли прямо на месте закончить игру, спустить курок и надеяться, что в следующей жизни, когда Землей будут править роботы, мне дадут новую попытку?

Нет, не могу.