– «Главная больница», – проворчал Каллен. – Тут все ее смотрят. А я люблю «Молодых‑беспокойных», они то и дело попадают во всякие переделки.

Джек уселся рядом с Калленом перед кофейным столиком кленового дерева, пустым, если не считать крошечной пепельницы, набитой окурками. Джек достал сигареты, и Каллен попросил:

– Дай‑ка и мне. Что это, «Куле»? Ладно, все равно. Вообще‑то, хотел завязать, но надо же от чего‑то помирать. Когда я захворал в тюрьме, я написал Томми: «Обещай мне, если я тут умру, ты перевезешь меня в Новый Орлеан. Господи, только бы меня не похоронили в Пойнт‑Лукаут, где меня даже никто не навестит». И вот я тут.

– Томми навещает тебя?

– Навещает. Я тут всего месяц – завтра будет месяц. Мери Джо ни разу не приходила. Должно быть, каждый день весь розарий читает, чтобы меня не выгнали отсюда и им не пришлось забирать меня к себе и терпеть мои сигареты.

– Ты можешь уйти отсюда, если захочешь? Каллен призадумался.

– Не знаю. Наверное, могу. Только идти‑то мне некуда.

– Есть одно дельце, – нерешительно начал Джек. – Я подумал: может, тебя это заинтересует. Ты же профи, верно? И с виду не очень‑то сдал.

– Нет, я в форме. – Наклонившись поближе к Джеку, Каллен зашептал ему: – Что я тебе скажу – не поверишь. В таких местах, как это, всегда полно кисок, всех и обслужить не поспеешь.

Джек оглядел гостиную, но увидел вокруг лишь седых усохших старушек, многие из которых были прикованы к инвалидным коляскам.

– Думаю, я тут скоро подружкой обзаведусь, – вдохновенно продолжал Каллен. – Вон ту видишь? Которая читает журнал. Это Анна Мария, у нее отдельная комната. Видишь, как ноги раздвинула, Париж показывает? Ты в языке тела разбираешься, Джек? Я даже книгу такую прочел. Глянешь на человека – и сразу можно просечь, что у него на уме. Тело свои сигналы подает.

Дряблой, сморщенной Анне Марии на вид было никак не меньше семидесяти пяти.

– И что же ее тело сообщило тебе, Калли?

– Неясно, что ли? Оно зовет меня: «Вставь мне, лапочка, меня уже так давно никто не трахал!» А знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я трахался в последний раз? Это было в тысяча девятьсот двадцать восьмом двадцать второго декабря. Третьего января тысяча девятьсот пятьдесят девятого я взял последний банк, этот доходяга Арт Долан сломал себе ногу, прыгая через стойку кассира – так я и знал, что он слишком стар для нашего дела, – и меня заперли на пять месяцев в предвариловке, без залога. Мне светило от пятидесяти до пожизненного без права досрочного освобождения, вот они и не выпускали меня на поруки. Так‑то я поплатился за то, что пытался выручить приятеля. – Каллен устало вздохнул, халат на нем распахнулся, а живот выпятился, натягивая рубашку.

– Я хотел кое о чем поговорить с тобой, Калли, – повторил Джек. – Может, тебя это заинтересует.

Каллен все не сводил глаз с Анны Марии. Плотоядно улыбаясь, он склонился к Джеку и снова зашептал:

– На днях к нам новенькая поступила. Говорят, к ней в дом вломился какой‑то юнец, забрал семнадцать долларов у нее из кошелька и отделал ее три раза в трех разных местах – в смысле, на кровати, на полу и где‑то еще. Этой бабе семьдесят девять лет. Я подслушал, как наши тетки толковали насчет этой истории и Анна Мария сказала: «Ну, свои семнадцать долларов она окупила с лихвой». Ясно тебе, что у нее на уме?

– Да, Калли, все складывается в твою пользу, – не стал спорить Джек. – Думаю, ты уговоришь Анну Марию поиграть с твоим колокольчиком.