– Я стараюсь людей не доставать. Что толку‑то? – Каллен рассеянно оглядел собравшихся, взгляд его остановился на одном из стариков. – Знаешь, кто это? Вон тот старикан в незаправленной шерстяной рубашке? Морис Дюма. Слыхал, наверное, Мо Дюма – великий тромбонист, один из величайших. Играл с Папой Селестином, с Альфонсом Пику, с Арманом Хьюгом. Теперь они сидят в баре «Каледония» или в «Сен‑Филипе». Зайди туда после похорон, всех там застанешь. Знаешь, чем он тут занимается? Зайдет в комнату к кому‑нибудь из постояльцев и сопрет одежду, наденет сразу на себя. Подойди поближе, посмотри на него: на нем по меньшей мере две рубашки, да и штаны одни под другие надеты. Думает, никто не заметит.

– Мне‑то нужен не любитель, а профессионал, Калли, – на полном серьезе возразил Джек. – Сколько банков ты взял, пятьдесят? Подумать только, если б я сегодня не увидел тебя в окне…

– Пожалуй, больше шестидесяти. С этим старичьем и сам склеротиком станешь. Тут к одному сын пришел навестить, а старикан уставился на него и спрашивает: «Это еще что за хрен?» Этот верзила лепечет: «Папочка, это я, Роджер. Ты меня не узнаешь?» По‑моему, старик как раз прикидывается. А что делать? Либо так, либо подбирать какие‑то оправдания своим детям. Томми‑младший продал меня с потрохами, поддался своей Мери Джо, телке, которая только и способна, что пуговицы пришивать. Продал, а я ничего ему не сказал.

Что толку‑то? Она небось думает, я мечтаю жить у нее в доме, где и покурить‑то человеку нельзя.

– Ты здорово разбираешься в людях, Калли.

– Я всегда умел вовремя свалить из банка, как только запахнет жареным. Я одевался как клиент, никакой дешевки, никаких масок и обрезов. Пусть этим тешатся дилетанты. Входят в банк и начинают драть глотку, все посетители оборачиваются, все могут хорошенько рассмотреть грабителей, фоторобот составить – раз плюнуть.

– Вот я и говорю, – подхватил Джек, – ты у нас профи.

– Так‑то оно так, но банками я больше не занимаюсь. У них теперь всякие фокусы, подсунут тебе пачку денег, а внутри она пустая и там пузырек с краской. Срабатывает какой‑то там таймер, краска разбрызгивается во все стороны, нипочем не отмоешь. Один парень мне рассказывал – да не здесь, а в «Анголе». Кассир снимает эту пачку с магнита или там с батарейки, и таймер «призадумывается» – так этот парень говорил. Ты, ничего не подозревая, суешь пачку в карман или в сумку, выходишь на улицу, а секунд через двадцать – хлоп! – и ты весь в красной краске. И слезоточивый газ к тому же, все сразу. И ты идешь по улице вроде как меченый, словно на тебе написано: «Я только что ограбил банк, на хрен!»

– Калли! – перебил его Джек. – Не о банке речь. Тут наклевывается дело покрупнее.

– Я думал, ты теперь гробовщик.

– Ничего, возьму отпуск или вовсе уволюсь. Посмотрим.

– И на автомобиль инкассаторов я нападать не стану. Черт, мне же шестьдесят пять лет!

– Калли, – терпеливо повторил Джек, – у меня наклевывается такое дельце – если ты поможешь составить план, пустишь в ход свое умение, чтоб нам обойти эти их чертовы ловушки, – Калли, мы возьмем пять миллионов чистоганом.

– Что такое деньги, Джек? Мне хватит до конца жизни, если я помру ко вторнику, – вздохнул старик. – Еще двадцать семь лет мне не отсидеть. Я выйду… Господи, да мне же тогда стукнет девяносто два. Телки будут в меня пальцами тыкать: «Это Каллен, он уже пятьдесят четыре года не трахался».