– Один геолог как‑то сказал мне: «Если вы найдете на этом участке нефть, я готов выпить ее», – неторопливо заговорил Николе – Этот сукин сын дальше своего носа ничего не видел. – Дик Николе исподтишка наблюдал, как полковник нервно перекладывает вилку и нож. – Но я не таковский, я никогда не заставляю человека пить, если ему неохота. Роберт, ты как раз вовремя, – обратился он к подошедшему официанту. Дав ему время обслужить сидевших за столиком и снова отойти, Николе в упор посмотрел на полковника и выпалил: – Дагаберта, дочушка говорила мне, ты любишь убивать. Это правда?

Полковник оставил в покое свой столовый прибор и постарался прямо и честно поглядеть в глаза своему собеседнику.

– Ваша дочь видит войну глазами гражданского человека. Она ничего не понимает. Задача солдата – убить противника.

– Она говорит, вы убиваете женщин и детей.

– А вы разве нет, когда бомбите города?

– У вас вроде не было бомбардировщиков.

– Я говорю, это одно и то же. Партизанская война: напал – убежал, напал – убежал. Тюрем нет, пленников девать некуда, отпустить тоже нельзя, иначе завтра они попытаются убить тебя.

– Одно дело – убивать в сражении, а хладнокровно убивать людей – это совсем другое, – заявил Дик Николе.

– Бывает так, что на войне не отличишь одно от другого, – стоял на своем Дагоберто. – Ваше собственное правительство, ваше ЦРУ учат нас «выборочно применять силу для нейтрализации противника». Что такое – «нейтрализовать»? Ваш президент Рейган объясняет – надо сказать тому парню наверху: «Все, ты тут больше не работаешь». Полюбуйтесь, как все просто. Вот бы вашему президенту побывать с нами под Окоталем. Один из моих людей так перетрусил, что не мог стронуться с места, прижался к стене и наделал в штаны. Я ему говорю: «Ну же, друг, вперед!», а он не двигается, за нами уже собираются другие бойцы и смотрят на все это. Я взял у него из рук автомат, магазин полон до отказа. «Ты даже ни разу не выстрелил!» – кричу я ему. Господи, какой пример этот человек подает другим? Я «нейтрализовал» его из его же ружья и нескольких сандинистов «нейтрализовал», а потом мы сорвали сандинистский флаг и сожгли его. В общем, если и бывает что «нейтральное», то только оружие – ему все равно, кого убивать.

– Сколько лет было человеку, которого вы застрелили?

– Он был достаточно взрослым, чтобы умереть за свободу.

– За чью свободу? – переспросил Дик Николе. – Дочка сказала мне, что мы вот уже семьдесят пять лет занимаем не ту сторону в никарагуанской войне.

– Двадцать первого июня тысяча девятьсот семьдесят девятого года солдат Национальной гвардии в Манагуа застрелил репортера Эй‑би‑си, – размеренно заговорил Дагоберто. – Весь мир, черт бы его подрал, увидел эти кадры. Такого не должно было произойти, но это случилось, и с тех пор многие нас недолюбливают. Девятого июля сандинисты захватили Леон, шестнадцатого – Эстели и уничтожили гарнизон в Хинотеге. Мне тыкали в лицо винтовкой «М‑16», а я не закрывал глаза. Сомоса улетел в Майами вместе со своими родными и своими министрами, он увез с собой тела своего отца и брата. Нас он оставил умирать.

Никарагуанец выразительно посмотрел на своего друга из Майами.

– И родных Криспина он тоже бросил на смерть, отозвав гвардейцев с их кофейной плантации. Анастасио Сомоса, Верховный Правитель и Главнокомандующий, Вдохновенный и Славный Вождь, Спаситель Государства и так далее, и тому подобное. Подлый сын шлюхи, бросивший нас умирать!

Дик Николе молча наблюдал за ним.