— Вы понимаете, что от вашей губернии в том числе и на эту сделку уходили определенные средства? Если Екатеринославская губерния перестанет эти средства поставлять, то случится неотвратимое, нарушится тот баланс сил, который уже установился, — решительно сказал Подобаев.

Яков Андреевич задумался. Меньше всего ему хотелось подставлять князя Воронцова. Именно князь дал путёвку в жизнь Фабру, не служившему в армии, и крайне сомнительно, чтобы без протекции нынешний губернатор Екатеринославской губернии стал год назад тем, кто он есть. По мнению Якова Андреевича, князь Воронцов был человеком честным. Да, ему приходилось лавировать в погрязшей в коррупции системе Российской империи. Вместе с тем, Фабр был более чем уверен, что не было ещё никого до Михаила Семёновича Воронцова, кто придал бы столько развития Новороссии. Может, только Григорий Потёмкин, и то сомнительно.

Категорически не мог пойти Яков Андреевична убийство господина Шабарина, да и это может и не спасти ситуацию. Молодой Алексей Петрович Шабарин проявлял недюжинную осторожность. Уже удалось узнать, что действительно были отправлены люди в Петербург, при которых, весьма возможно, были копии документов, которые не так давно рассматривал Яков Андреевич.

— А если эти документы, сударь — и хотя часть из них я даже сжёг, но у меня лишь копии — попадут в руки графу Орлову? Что скажет и как отреагирует на это глава Третьего Отделения Его Императорского Величества? — сказал Фабр и поморщился.

Эти слова звучали нерешительно, будто бы губернатор уже отказывается от всего того, что хотел сделать. Фабр чувствовал, что сейчас он будто идёт на сделку с самим дьяволом, принимая половинчатое решение. Но краху Воронцова он не мог бы способствовать.

— Вы не первый год являетесь чиновником, причём продвигаетесь по службе достаточно быстро. Наверняка уже поняли, что управение нашим Отечество — этакий Змей Горыныч, который имеет множество голов. Если отрубить одну, то змея не убить. Он только станет злее, покарает того безрассудного богатыря, который осмелился бросить вызов, — кроме прочего, тайно писавший стихи и даже пробовавший писать прозу, Подобаев часто выражался образно.

— В том-то и кроется всё то зло, которое есть в нашем богоспосаемом Отечестве, — несколько обречённо, будто бы даже готовый прямо сейчас умереть за свои идеалы, говорил губернатор. — Но, я нынче увидел, что даже маленький человек, молодой повеса, которому стоило лишь заботиться о красоте своих усов да приглядывать миловидную невесту с хорошим приданым, и тот бросил вызов Змею Горынычу. Господин Подобаев, вы же сам человек чести, скажите — почему у нас в Отечестве всё так происходит? И вы, и я…

Странное дело, но большинство тех дворян, кто занимается казнокрадством или вовлечён в уголовное преступление, так или иначе считают себя людьми чести. На какие-то свои поступки они просто закрывали глаза, стараясь не вдумываться, не осознавать до конца последствий всех преступных деяний. Иные же проступки и вовсе трактовались таким образом, что всё, что ни происходит, во благо Отечества. Мол, только они и знают, как правильно, и уж точно не по закону.

Разве же не благом можно считать то, что сильные дворянские группировки, в том числе и Воронцовская, смогли договориться? И теперь на Кавказе можно было бы прослеживать некоторый переломный момент в, казалось бы, нескончаемой войне с горцами. И разве для спокойствия государства, чтобы не уронить Российскую империю в пучину интриг и внутриклановых войн, не стоит кое-чем пожертвовать? Всего лишь деньгами из казны.

— Уж простите, Яков Андреевич, но у меня складывается впечатление, что я разговариваю не с тайным советником, а с коллежским секретарём, который ещё не погружен в таинство существования системы управления в России и грезит наивными помыслами о чести, благородстве, неподкупности.