Лиза кивнула, вздёрнула подбородок и ушла. Я же ещё в безмолвии простоял пару минут. Мирский так сильно хотел мне что-то сказать, да и английский шпион тоже жаждал разговора, видно, решил воззвать к моей чести — так или иначе, оба не сводили с меня взгляда. Но только тогда, когда я дождался, когда передо мной аууратно поставили стол с ещё более аккуратно разложенными на нём различными инструментами, в которых можно было с лёгкостью узнать пыточные, я приказал:

— Мирон, позаботьтесь, чтобы из дома губернатора вышли все, кроме охраны. Заприте все окна, чтобы криков не было слышно, — я говорил это нарочито спокойным голосом, как маньяк, сосредоточившийся на выборе инструмента для пыток, но и в предвкушении удовольствия.

И пусть поверят. В это время я действительно брал в руки то кузнечные клещи, то молоток, то большой нож или скальпель.

— А вот это, — я передал кочергу Мирону, — кочергу накалить на огне и принести мне. А ещё выбери того, кто в задний проход её засунет англичанину.

— Будет сделано! — весело и задорно ответил Мирон и вышел.

— Кляп изо рта выньте! — приказал я оставшимся охранникам.

— Вы не посмеете! Я — уважаемый купец! — с явным ужасом в голосе произнёс англичанин.

— Это было бы даже проще. Вот были бы вы подданным его величества короля Англии… может быть, я бы и подумал. Всё же не звери же мы, — деловито произнёс я.

Молчание было мне ответом. Хотя уже и так он себя выдал. Ведь понял, что кочерга предназначается ему.

— Тогда вопрос решён. Буду пытать вас, пока вы не станете англичанином. Жаль, что у меня нет цели сделать из вас еврея. Было бы еще проще, — продолжал куражиться я.

Англичанин явно заинтересовался, даже, наверное, забыл о том, что он лежит связанный и что его вот-вот начнут пытать.

— А почему еврея? — спросил он.

— А вы разве не знаете, что у них есть обряд — часть мужского достоинства отрезать? Я не доктор, не хирург. Мог бы отрезать и по самое горло всё ваше мужское достоинство, — сказал я, и англичанин начал зло шипеть и громко вздыхать.

Пусть немного позлится, осознает свою участь. Я не собирался его пытать на самом деле. Так, если только чуть-чуть, для острастки. Я тоже человек, тоже испытал немало эмоций, и пока шла операция, и до того. Так что сейчас я так изливал свой гнев и свою усталость — изображая те ожидания и эмоции, которые сам же презираю.

Враг покушался на самое дорогое, что есть у меня. И речь не идёт о моей жизни. Он покушался на моего ребёнка и на мою семью. Ина моё Отечество, которое не менее мне дорого, чем жена и сын. Не приведи Господь, если мне когда-нибудь придётся выбирать, что главнее!

Мои люди сработали чётко. Во время учений мы не раз отрабатывали схему, когда нужно взять врага на выходе из здания. Мы ждали выхода, чтобы исключить ситуацию с заложниками, и тем самым усложняли себе работу. Я не мог полагаться на туманные моральные принципы английской разведки. Тем более, что шпион имел возможность меня изучить и понять, что допускать смертей гражданских я не стану.

Так что и на запасном, и на центральном выходах из трактира англичанина и его подельников ждали. До этого в том же самом трактире, под охраной, уже побывал мой личный помощник Дубинцев, который истово делал вид, что заливается водкой, при этом даже пустил слезу, что погиб его любимый работодатель, то есть я.

Одновременно с этим мои люди уже в сторонке тихо допрашивали хозяина трактира. Так что, когда англичане (а на поверку оказалось, что тут торчат ещё и уши польских патриотов) выходили из здания, их закидали камнями. Нужно использовать любое оружие, которое только выгодно в данный момент. Вот и оказалось, что кинутый в противника камень достаточно удобен — может даже слегка поранить его череп или ноги, но оставить в живых.