— Черти! Черти лезут! — закричали в суете боя где-то, не разобрать из-за пыли, рядом со склоном холма.

В бой шли французские зуавы. В дивизии Боске негроидов было даже больше, чем белых. Но это не означало, что африканцы плохо сражались, нет, их вышколили похлеще французов, ибо не жалели во время учения совершенно, забивая до смерти.

И явным преимуществом зуавов был как раз цвет кожи. Немало русских воинов опешили, когда из пыли, словно и на самом деле черти, возникали черные зуавы. Но не было той паники, которая ведёт к поголовному бегству. Русские солдаты сражались, кидали гранаты по склону, ещё больше подымая пыль. Штыки, порой, возникали из ниоткуда, из пыли, и разили французов и тех, кто сражается за Францию, не будучи даже белокожим.

Прогулкой атака для дивизии Боске не оказалась. Он сам растерялся, его дивизия осталась без управления. Но был расчёт на то, что русских на этом участке обороны в разы меньше, а потому и победа на здесь должна быть за французами.

А в стороне, как и положено цивилизованным офицерам, и русские, и французы с англичанами, несмотря на то, что могли бы достать друг друга штуцерной пулей, всматривались в сторону «облака пыли войны», силясь хоть что-то рассмотреть. Тщетно.

Они могли только слышать выстрелы, доносились крики, чаще всего от боли раненых солдат. И вот только сейчас приходило понимание, что эта война не будет ни лёгкой прогулкой для европейцев по русским землям, ни скорой победой для русских. Обе стороны оказывались решительными, умными воинами, выученными лучше, чем где бы то ни было в мире. Дух… воинский дух был и у французов и у русских, да и англичан в этот раз нельзя было обвинить, что они за спинами прячутся.

Через час, когда опала пыль, стало понятно… Русские не сдали позиции. Нет, они все умерли на своих боевых постах, но не отступили. Нельзя было сделать и пяти шагов на верху холма, чтобы не споткнуться о лежащее тело убитого воина.

Стоявший хмурым, чернее тучи, генерал-лейтенант Кирьяков видел в зрительную трубу, как зуавы, да и сами французы, ходили по холму, на русских оборонительных позициях, как сонно, с ленцой, добивали раненых русских солдат.

Заметил он и как некоторые православные воины, даже с раздробленной ногой или с ранением в живот, всё равно, раненными, умирающими, стремились поднять своё ружьё с примкнутым штыком и ударить европейца. И в голове Кирьякова, как и других русских офицеров, только начинало происходить осмысление всей той жестокой принципиальности, с которой разгорается эта война.

Но позиция потеряна… Правый русский фланг оказывался под ударом. И только дело времени, когда французы развернут и захваченные русские орудия, и затащат свои пушки, чтобы начать обстрел остальных русских позиций уже и фланга, расчищая проходы. Неожиданно для Кирьякова встал вопрос, уходить ли или умереть здесь, защищая русские рубежи?

Глава 19

— Ваше превосходительство, — мои мысли прервал Мирон. — Чисто всё. В городе не более двух тысяч турок, а, скорее, и того меньше. На пристани стоят четыре парохода. Австрийские, да галеры турецкие.

Вот уже вроде бы и не в возрасте малолетства пребывает Мирон, а как на войну пошёл, так ведёт себя, будто подросток, наполненный романтикой войны. В голосе моего, считай, адъютанта, отчетливо прослеживалась жажда деятельности. После явных успехов, Мирон теперь старается делать исключительно то, чего турки от нас ну никак не ждут. Это я своими делами приучил, что многое, что было невозможное, возможно и исключительно эффективно уже потому, что противник не ожидает подвоха.

Я понимал, что происходит с Мироном, а также с немалым количеством моих бойцов.