— Вы с шабаринками знакомы, ваше сиятельство?

— Не только видел в деле, но и имел честь командовать батареей на Альме.

Я это знал, но на всякий случай уточнил. Мне нужна была спокойная уверенность в голосе этого человека. И я ее услышал.

— Придется высаживаться вместе с орудиями и сходу открывать огонь, прикрывая десант, — сказал я.

Толстой деловито кивнул, а я продолжал:

— На вылазку пойдем не сразу, Лев Николаевич, сначала отработаем все в учебных боях.

В глазах артиллериста мелькнул огонек любопытства.

— Если я правильно понял вас, господин генерал-майор, вы полагаете не просто обойтись учебными стрельбами, но отработать всю операцию полностью?

— Да. При том, что часть солдат и офицеров будут «драться» за противника. Поелику возможно отработаем в условиях наиболее приближенных к боевым, — сказал я, давно уже не заботясь о соответствии применяемой мною терминологии реалиям эпохи.

— И тем надеетесь снизить возможные потери, — кивнул начинающий писатель.

— Совершенно верно. При том, исходя из соображений, что противник заведомо сильнее и многочисленнее.

— Интересный подход, — одобрил Толстой. — У нас обычно ограничиваются муштрой и шагистикой.

Я бы ему с удовольствием изложил свои идеи по части подготовки специальных подразделений, но времени было в обрез. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Ведь вы литератор, граф.

— Начинающий, — скромно уточнил будущий потрясатель умов.

— Вернемся живыми, я вам подарю пишущую машину моей конструкции. Очень, знаете ли, облегчает канцелярский и писательский труд.

— Заранее благодарю.

— Вношу вас в список, Лев Николаевич, а теперь прошу пройти в соседний шатер для медицинского освидетельствования.

— Но я здоров!

— Нисколько не сомневаюсь в этом, ваше сиятельство, но правило для всех одно. Я должен быть уверен, что каждый из участников десанта сможет перенести весьма непростые условия вылазки.

Если будущий автор «Войны и мира» обидится, мне же легче. Я знал, что многие офицеры могут воспротивиться принудительному медосмотру, не подозревая, что это тест на психологическую устойчивость.

— Я понял вас, Алексей Петрович, — сказал Толстой. — Вы совершенно правы. Буду рад служить под вашим началом, господин генерал-майор.

Он поднялся, откозырял и направился по крытому переходу к следующем шатру, а ко мне вошел… британский журналист.

— Интервью не даю, мистер Говард! — отрезал я.

— Простите, сэр, — откликнулся англичанин. — Я пришел не для этого, хотя, признаюсь, был бы рад взять у вас интервью… Правда, это достаточно новая форма журналистики… Первым был мой соотечественник, известный писатель Льюис Кэролл…

— У меня очень мало времени, мистер Говард.

— Да, простите сэр! Я хочу принять участие в задуманном вами деле.

— А откуда вам известно, что я задумал?

— Догадываюсь.

— И, разумеется, намерены сообщить о своих догадках в «Times»

— Нет. Во-первых, ваши люди и шагу мне не дают ступить без пристального за мною наблюдения, а во-вторых, мне догадки неинтересны, я хочу все увидеть своими глазами.

— Благородное желание. Увидеть своими глазами и… солгать в репортаже. Истинный стиль британской журналистики.

— Возможно, у вас есть основания так утверждать, но в своих репортажах я всегда подчеркиваю храбрость и находчивость русского солдата.

— Ладно. Не будем спорить. Если вы хотите принять участие в деле, вам придется пройти медицинское освидетельствование и подготовку, во время которой никаких контактов с внешним миром, включая письма родным.