У матросов банный день

Веники хрустят,

Как дубрава на ветру,

Листьями шуршат.

Часовые на посту.

В городе весна.

Не грози нам кулаком

Наш главный старшина,

Наш главный старшина.

Идет матрос по городу,

Да по булыжной улице,

И от улыбок барышень

Вся улица светла.

Не обижайтесь девицы,

Но для матроса главное,

Чтобы его далекая любимая ждала.

А матрос попьет кваску,

Трубочку набьет,

Никуда не торопясь,

Выкурит ее…

Граф Толстой, журналисты Хвостовский и Говард, и я, как раз пили цикориевый кофе в бистро на Графской пристани, когда мальчишки — разносчики газет выскочили из типографии со свежими экземплярами газеты «КРЫМЪ». Благодаря моим хлопотам ее начали печатать в городе на тридцать без малого лет раньше, чем в предыдущей версии исторических событий.

Состоя в дружеских отношениях с Александром Сергеевичем, который при моей поддержке, стал крупнейшим репортером в современной истории, я не ожидал от Севастопольской газеты каких-либо сенсаций, но к моему удивлению Хвостовский сам подозвал пацаненка, сунул ему медяк и развернул купленный газетный лист. Я сразу заподозрил подвох. И не напрасно.

— Из Санкт-Петербурга сообщают, — принялся он зачитывать торжественным голосом. — Великая Порта готова согласиться на условия капитуляции турецкой армии и флота, предложенные его высокопревосходительством адмиралом флота Павлом Степановичем Нахимовым. В ответ командующий Черноморской эскадрой временно приостановил бомбардировку Константинополя…

— Сознайся, Александр Сергеевич, что еще утром ты зашел на Телеграфную станцию и узнал эту новость, — с укоризной произнес я.

Хвостовский лишь загадочно усмехнулся. А я — порадовался своей проницательности. Все-таки не зря я потратил кучу времени и денег, на то, чтобы протянуть от столицы империи до Крымского полуострова телеграфную линию, основанную на технологии, разработанной Павлом Львовичем Шиллингом — русским изобретателем электромагнитного телеграфа и биграммного шрифта — еще в 1832 году.

Благодаря его изобретению удалось поддерживать оперативную связь командования сражающегося Полуострова с Генеральным Штабом и Адмиралтейств-Советом, а также — получать относительно свежие новости из Санкт-Петербурга, а следовательно — со всего мира. Теперь и власти убедились, что телеграф не забавная игрушка, годная лишь для того, чтобы развлекать завсегдатаев великосветских салонов, а серьезный инструмент управления государством.

— Дай Бог, чтобы турки, наконец, одумались, — вздохнул Лев Николаевич.

— А вы почему молчите, Джон? — спросил я у Говарда, который после нашего лихого налета на позиции французов в Камышовой бухте стал куда более печальным и задумчивым. — Неужто печалитесь о крахе англо-франко-турецкой авантюры? Не забывайте, что я написал в Петербург прошение на высочайшее имя о представлении вас к Георгиевскому кресту за личную храбрость!

— Благодарю вас, — отозвался он. — Хочу напомнить, что я не Джон, а Уильям, Джоном — точнее — Ваньей я назвался, чтобы мои товарищи, солдаты десанта, не ломали язык иноземным именем… Что касается вашего вопроса, то — нисколько… Особенно после того, как под Камышом были обнаружены захоронения с изуродованными телами мирных жителей…

— И после того, как ваши европейские коллеги скромно об этом умолчали, предпочитая живописать ужасы «русской резни», — усмехнулся Александр Сергеевич.

— После которого вашего покорного слугу иначе, как butcher — мясник — эти щелкоперы и не называют, — произнес я с усмешкой.