И все же исход дела решила старая добрая рукопашка. Ошеломленные нападением, галлы в какой-то момент все же опомнились и начали отбиваться. Надо отдать им должное, рубились они отчаянно. Наверное потому, что поняли — мы пришли не для того, чтобы пощипать у них перья. Мы пришли — для того, чтобы их уничтожить. Так что бились французики уже не для победных реляций своего напыщенного главнокомандующего, а живота ради.

Какой-то солдат попытался пропороть меня штыком прямиком из окопа, когда я вскочил на его бруствер, но выстрел из кольта вышиб из него остатки мозгов. Другой, судя по черной как головешка, роже — зуав, даже кинулся на меня с ножом, но моя сабелька отделила его башку в красной феске от плеч. На меня тут же насел офицер, размахивающий клинком как Д’Артаньян. Пришлось преподать ему урок фехтования. Для него последний.

Звон стали. Хлопанье выстрелов. Картавые выкрики на чужом наречии и отборный русский мат. «Все смешалось в доме Облонских» — как напишет, правда, об иных жизненных обстоятельствах один из моих товарищей по этой свалке. Оказалось, что когда артиллерийская стрельба стала невозможной, ввиду близкого боевого соприкосновения с противником, артиллеристы тоже перешли в рукопашную.

И вдруг мы, с графом Толстым, оказались буквально — спина к спине в окружении врагов. Зуавы наседали на нас со всех сторон, весело блестя белозубыми улыбками. Подумалось, они не только собираются нас нашинковать, но и изжарить. С таким рвением туземные вояки нас атаковали. Мы с классиком с трудом пробились сквозь них. Рубка шла уже третий час. Потянуло предрассветным ветерком.

Сколько мы еще продержимся, сказать было трудно. Надо было отходить. И не просто отходить, а вынеся всех своих — и раненых и мертвых. Шабаринки придется бросить. Этот случай предусмотрен мною. На каждую пушку установлен заряд. При отходе мы их подорвем. Главное — люди. Они свою задачу выполнили. Французы поплатились за свои зверства. Я крикнул трубачу играть отход.

Отступим к шлюпкам под прикрытием огня из орудий «Стрелянного воробья». Подхватив тех из товарищей, которые уже не могли идти, десантники принялись отходить. Офицеры остались прикрывать. Так было сговорено заранее. Галлы не особо рвались нас преследовать. Вкусили русской стали. Эх, жаль шабаринки. Каждая ведь на счету. Я было поднял руку, чтобы пушкари подожгли бикфордовы шнуры, но рука моя замерла в воздухе.

Глава 20

Весна наступила раньше, чем ожидали севастопольцы, словно вместе с беспорядочно отступающим противником отходила и зима. С той лишь разницей, что отходила она не на север, как обычно, а на юго-запад. Февраль 1855 года оказался в Европе необычайно холодным. В России воспринимали это, как кару Господню, обрушившуюся на католиков и протестантов.

Европейские и американские газеты трубили о генерале Морозе, что вторгся в цветущий европейский сад и от дыхания которого увядают цветы цивилизации. Меньше сообщали об осаде эскадрой Нахимова Константинополя. Хотя знаменитый итальянский композитор Джузеппе Верди спешно сочинил одноименную оперу, и ее уже собирались поставить в Ла Скала. Правда, у него исполняли арии о другой осаде Константинополя — средневековой, но аллюзия была более чем прозрачной.

В Севастополе пели другие песни. Скажу скромно — мои. В многочисленных уличных бистро, наслаждаясь пригревающим солнышком, горожане охотно слушали шансонье, исполняющих «Офицеры, россияне, с вами вера воссияет…», «Потому что нельзя быть красивой такой», « Как упоительны в России вечера…». А шагающие в баню матросы флотского экипажа лихо выводили:

У матросов банный день

Веники хрустят,

Как дубрава на ветру,

Листьями шуршат.