Я пристально всматривался во тьму. Не забывая поглядывать на циферблат своих часов, римские цифры на котором один ловкий часовщик в Екатеринославе пометил фосфором. Ежели не зажжется ни один корректировочный огонь на берегу, ровно в час по полуночи он, командир десанта, отдаст команду открыть огонь. Часы тикали, стрелки отщелкивали минуты, подходя к роковой черте. Глаза от пристального всматривания начинали принимать желаемое за действительно, реагируя даже не мигание звезд.

Поэтому и не сразу поверил своим глазам, когда увидел затеплившийся огонек справа, затем — слева. Протянул бинокль командиру монитора.

— Взгляните, Павел Францевич!

Тот взял оптику, всмотрелся.

— Вижу огонь в десяти кабельтовых справа и в двенадцати — слева, — доложил он и добавил: — С некоторой погрешностью, разумеется.

— Ничего, Павел Францевич, — откликнулся я. — Делаем, как договорились. Как только я доберусь до берега — открывайте огонь.

Командир «Стрелянного воробья» кивнул. Я взял у него бинокль, сунул в кофр, надел каску и зашагал к сходням. С ног до головы, как и весь десант, я был одет в специальный проклеенный комбинезон. И все же, погрузившись по пояс в ледяные воды зимнего моря, сразу ощутил обжигающий холод. «Не обморозить бы чего… — несколько запоздало подумал я. — Лиза не поймет…» И когда я еще не достиг берега, орудия монитора уже разорвали тишину в клочья.

Конические, начиненные пироксилином снаряды, с воем пронеслись, показалось, над самой головой. От залпа собственных орудий «Стрелянный воробей» нырнул, по гнусному закону Архимеда, вытеснив излишек воды. Меня едва не накрыло набежавшей волной с головою. В последнее мгновение успел-таки выскочить на сушу. И все же обдало меня изрядно. Один способ согреться — в рукопашной с врагом. Впереди расцвели огненным цветом разрывы корабельных снарядов.

И если французы до сих пор не подозревали о высадке русских, то теперь до них должно было дойти, что они атакованы. Орудия монитора жахнули во второй раз. Снова вибрирующий, вынимающий душу свист. Вздрогнул берег. Выплески пламени озарили небосвод. Вспышки были достаточно яркими, чтобы я мог разглядеть напряженные лица десантников, ждущих его команды. Едва смолк грохот корабельных орудий, во тьме впереди заговорили шабаринки графа Толстого.

— В атаку, ребята! Отомстим за кровь и поругание людей наших!

* * *

Походу, красноштанные такого явно не ожидали. Небось сидели в отнятых у русских и не спалённых во время погрома мазанках и грелись у камелька. А вернее — дрыхли. Если бы в деревне остались жители, план пришлось бы сильно подкорректировать, но после того, что учинили галльские петушилы, выжившие поселяне бежали, бросив свои дома. Так что деревня Камыш стояла пустой. Вернее — теперь она была полностью занята оккупантами.

Сколько их осталось под рухнувшими кровлями, сколько выскочило из пылающих развалин, катаясь по земле, чтобы сбить пламя — не знаю. Европейские газеты, описывающие потом «бесчеловечную, учиненную русскими варварами бойню», то неимоверно раздували число убитых, то наоборот — неоправданно занижали. Меня это не волновало ни тогда, ни после.

Шабаринки выкосили кинжальным огнем боевое охранение французских траншей. Дальше в ход пошли пулеметы, которые солдаты вопреки фактам, именовали не «лукашовками», по имени конструктора, а «пашками» — то есть, Пулеметами Алексея Шабарина. Да, спорить с народной этимологией дело зряшное. Опять же, куда важнее не как машинка именуется, а как она работает. В десант мы взяли самые надежные.

Винтари и револьверы тоже показали себя неплохо. Ручные гранаты, которые мои ребята наловчились забрасывать в чугунок с пятидесяти шагов, оказались для оккупантов неприятным сюрпризом.