Вино в бокале казалось слишком темным, почти черным, как воды Невы в безлунную ночь. Я поднес его к свету лампы — в густой жидкости плавали мельчайшие частицы осадка, напоминающие мне тот вечер два года назад, когда я в последний раз видел Анну.

Тогда тоже шел дождь, и капли стекали по ее лицу, словно слезы, хотя она не плакала.

Лопухин сидел неподвижно, но его глаза — холодные, серые, как петербургское небо перед грозой — внимательно изучали мою реакцию.

— Ваше сиятельство, — начал он, и его голос звучал странно мягко для человека с такой репутацией, — вы должны понять всю серьезность положения. Чернышёв не просто хочет вас уничтожить политически. Он намерен растоптать вашу честь, ваше имя… А уж чего хочет Лавасьер — догадаться нетрудно.

Я резко поставил бокал на стол. Хрусталь звонко звякнул, и капля вина упала на полированную поверхность, как капля крови.

— Моя честь, полковник, — прошипел я, — не так хрупка, как вам кажется.

Полковник достал из внутреннего кармана сюртука еще один сложенный листок бумаги. Когда он развернул его, я увидел строчки, написанные мне незнакомым почерком — твердым, угловатым, с характерным наклоном вправо.

— Что это?

— Письмо госпожи Шварц. Вам.

— Не уверен, ибо никогда не состоял с этой особой в переписке.

— Возможно, — кивнул Лопухин. — Однако она вам писала и… Они нашли ее письма… Вот, обратите внимание на сей пассаж… — сказал он, проводя пальцем по строчкам. — «Каждое слово, каждое упоминание…»… Особенно вот это место.

Я наклонился и прочел выделенную строку: «Наш маленький лучик растет таким крепким, совсем как его…»

Я хмыкнул.

— И что это доказывает?

* * *

Боцман Кривоногов, истекая кровью, тащил к воде французского офицера, которого только что спас от разъяренной толпы.

— Воюй с солдатами, а не с бабами, гад!

Его голос перекрыл орудийный грохот. Пароходофрегат «Владимир», развернувшись бортом, дал залп по наступающим колоннам французских войск.

Выстрелы орудий превратили марсельскую набережную в кромешный ад. Каменные плиты вздымались под ударами ядер, обломки черепицы и щепки летели в воздух, как стрелы. Французские цепи, еще минуту назад уверенно наступавшие, дрогнули.

— В штыки! Вперед! — проревел Руднев, выхватив саблю.

Моряки и добровольцы из марсельцев ринулись в контратаку. Уильям Говард бежал вместе с ними, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он видел, как старый матрос, которого все называли просто Семеныч, врезался в группу зуавов, сбивая одного ударом кулака. Видел, как Мари с диким воплем вонзила кухонный нож в плечо французского сержанта, который занес приклад над головой раненого русского матроса.

В этот момент, французский броненосец «Ла Глуар» развернул орудийные башни и залп накрыл баррикаду у таможни. Взрыв отшвырнул Говарда на землю. Оглушенный, он попытался встать, но мир вокруг плыл. Кто-то мощным рывком поднял его за воротник, ставя на ноги.

— Жив⁈ — крикнул Федот Кривоногов, его лицо было залито кровью, но глаза горели.

— Еле-еле…

— Тогда беги к докам! Там наши!

На палубе «Громобоя» адмирал Зорин стоял неподвижно, словно изваяние. Его седые брови были сдвинуты, руки за спиной.

— Ваше превосходительство, французы перебрасывают подкрепления с востока! — доложил сигнальщик.

— Вижу. — Зорин не отрывал глаз от бинокля. — Где «Олег»?

— Прорывается к молу, но «Ла Глуар» уж больно жмет!

Адмирал резко развернулся.