Возле полуразрушенного рыбного рынка он увидел капитана Руднева. Офицер стоял, опершись на винтовку, и смотрел на море. Его мундир превратился в лохмотья, лицо покрывали сажа и запекшаяся кровь из глубокой царапины на лбу.

— Доброе утро, капитан, — хрипло произнес Говард, с трудом разжимая склеенные усталостью веки.

Руднев медленно повернулся. Его глаза — обычно такие живые и насмешливые — сейчас казались двумя угольками, в которых еще тлели отголоски вчерашнего ада.

— Доброе? — Он хрипло рассмеялся. — Мистер Говард, вы либо оптимист, либо совсем отчаялись. Сегодня утро не доброе. Сегодня утро… кровавое.

Где-то рядом раздался стон. Говард обернулся и увидел молодого зуава, сидевшего прислонившегося к разбитой бочке. Французский солдат, не старше двадцати, смотрел на них мутными глазами, сжимая окровавленный живот и которого вываливались кишки.

— Он умирает, — прошептал Говард.

Руднев молча достал флягу и сделал глоток, затем подошел к раненому. Он что-то сказал по-французски, и солдат слабо кивнул. Капитан поднес флягу к его губам, затем вынул пистолет. Выстрел прозвучал неожиданно громко в утренней тишине.

* * *

— Служанка, — коротко бросил Лопухин. — Девушка по имени Дарья. Ее подкупили еще полгода назад. Она собрала все, что могло иметь отношение к вашей связи с мадам Шварц. Она же нашла вашего сына, которого собственная мать считала умершим. Мальчуган живет сейчас в Воспитательном доме. Я видел его собственными глазами, ваше сиятельство. Он похож на вас, как две капли воды.

За окном внезапно завыл ветер, заставив дребезжать стекла. Где-то вдалеке глухо прогремел гром — предвестник надвигающейся бури.

Я встал и подошел к окну. Над городом нависли тяжелые, свинцовые тучи, предвещая скорый ливень. Где-то там, за этой пеленой, в Воспитательном доме Петербурга, жил мальчик… Мой сын. Еще один.

— Они планируют устроить сцену на балу у Чернышёва, — продолжал полковник. — Пригласят вас с супругой. Анну Шварц — тоже. Потом Дарья принесет ребенка и в определенный момент…

Я резко обернулся:

— Анна должна будет обвинить меня в том, что я отец ее ребенка⁈

В глазах Лопухина мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Хуже. Они хотят, чтобы вы сами… — он сделал паузу, подбирая слова, — публично признали его. А затем…

Цокот подков на мостовой и грохот колес заставил нас обоих обратить взгляд к окну. Я отдернул занавеску — внизу, у парадного, остановилась карета с гербом Третьего отделения.

Полковник выглянул и вдруг побледнел.

— Это не мои люди…

Раздался резкий стук в дверь. Тройной, будто условный сигнал. Полковник мгновенно преобразился — его рука исчезла за бортом сюртука, наверняка сжимая рукоять пистолета в кобуре скрытого ношения.

— Черт! — прошептал он. — Это наверняка проделки Лавасьера… Его люди проследили за мною…

В коридоре послышались торопливые шаги Фомки, но прежде чем старый слуга успел дойти до двери, раздался оглушительный удар — кто-то ломился внутрь. Я шагнул к секретеру, выдвинул потайной ящик. Холодная сталь револьвера приятно обожгла ладонь.

— Ваше сиятельство! — донесся из передней испуганный голос Фомки. — Здесь жандармы… Вас спрашивают…

Лопухин вдруг схватил меня за руку. Его пальцы были ледяными и твердыми, как сталь.

— Сейчас вам незачем с ними встречаться, — прошептал он. — Выходите через черную лестницу и через сад к набережной. Мои люди ждут у Эрмитажного моста.

В кабинет донесся топот сапог.

— А вы?

— А я встречу их здесь вместо вас. У меня есть… кое-какие бумаги, которые их заинтересуют.