— Вижу. — Зорин не отрывал глаз от бинокля. — Где «Олег»?

— Прорывается к молу, но «Ла Глуар» уж больно жмет!

Адмирал резко развернулся.

— Передать «Ретвизану»: бить по броненосцу. Картечью, по палубе. Пусть попробуют починить машины под огнем.

Он перевел бинокль на берег и увидел, что из города, со стороны старого арсенала, движется отряд, судя по одежде — марсельских рабочих — два десятка человек с самодельными гранатами и факелами. Они бежали прямо к французским шлюпкам.

— Черт возьми… — прошептал Зорин. — Это же самоубийство.

Но он понял их замысел.

В этот момент, лейтенант Волков прижался к стене сгоревшего склада, перезаряжая револьвер. Его группа — пять моряков и трое марсельцев — держала перекресток, не давая французам прорваться к порту.

— Патронов на три выстрела у каждого! — крикнул кто-то.

— Значит, три француза на штык! — усмехнулся Волков.

Вдруг земля дрогнула. Со стороны мола взметнулся столб огня — один из рабочих подорвал баркас с боеприпасами прямо под носом у зуавов. Вторая взрывная волна прокатилась через минуту — это «Ретвизан» накрыл «Ла Глуар» залпом в упор.

Французы замешкались.

— Теперь! — Волков вскочил. — В атаку!

Но в этот момент пуля ударила ему в грудь. Угодив в офицерский горжет Он отшатнулся, но не упал.

— Вперед! — прохрипел он.

Марселец Пьер, бывший докер, подхватил его.

— Только за вами, месье лейтенант. Мы своих не бросаем.

Говард добежал до доков. Там кипел последний акт драмы. Русские моряки грузили на шлюпки раненых, женщин, детей, чтобы вывезти их из-под обстрелов на другой берег бухты. Капитан Руднев стоял у сходен, отдавая приказы.

— Всех, кто может держать оружие — на баррикады! Остальных — на тот берег!

— Что происходит? — крикнул Говард, старавшийся держаться в курсе событий. — Мы сдаем Марсель⁈

Руднев обернулся. Покачал головой.

— Нет.

И тут Говард понял. Русские не отступали. Они подготовили ловушку. И французы, ободренные кажущимся отходом противника, ринулись в порт. И попали под перекрестный огонь с трех фрегатов. «Громобой» бил по пехоте. «Олег» расстреливал шлюпки десанта. А «Владимир», развернувшись бортом, ударил картечью по штабной колонне.

На мгновение все замерло. Потом марсельцы, распевая «Марсельезу» и выкрикивая: «A bas le tyran!» и «Vive la République!» — «Долой тирана! Да здравствует республика!», поднялись в последнюю атаку. И наполеоновские вояки дрогнули.

К вечеру над Марселем повисла зловещая тишина. Французские корабли отошли. Пехота откатывалась к холмам. Говард сидел на разбитой пушке, глядя, как адмирал Зорин и капитан Руднев обходят позиции.

— Мы удержим город? — спросил журналист.

— Посмотрим, — ответил Зорин. — В любом случае, мы не можем бросить людей, что доверились нам.

И он указал на марсельцев, которые хоронили своих рядом с погибшими русскими моряками. Осмысливая все увиденное, Уильям Говард, для простых русских солдат и матросов, просто Ванья, пришел к выводу, что готовность русских моряков защищать чужой город напомнила марсельцам, что они не рабы самоназначенного императора Наполеона III.

Первые лучи солнца пробивались сквозь дымовую завесу, окутавшую Марсель, когда Уильям Говард брел по разбитой набережной, увязая в смеси крови и морской воды, хлюпающей между брусчаткой. Каждый шаг отдавался болью в ребрах — он и не помнил, когда получил эти ушибы. Воздух был пропитан едкой смесью пороха, гари и странной сладостью разлагающихся тел, которые еще не успели собрать.