За окном где-то завыла метель, словно предвещая бурю, которая грядет не только над Петербургом, но и над всем миром. А я сидел в темноте, размышляя о том, станет ли завтрашний день началом новой эры — или началом конца этой версии истории.

* * *

Костяшки пальцев Епифания побелели, сжимая фарфоровую чашку. Чай расплескался по блюдцу, оставляя коричневые пятна на скатерти.

— Не хватайте, а бережно поднимайте! — резко одернула его Ксения Павловна, хлопнув линейкой по запястью. — Вы должны двигаться как аристократ, а не как голодный шакал!

Ефим, стоявший у двери, фыркнул. Его массивные плечи дрожали от сдерживаемого смеха.

— Опять! — девушка раздраженно тряхнула каштановыми локонами.

Раскольников стиснул зубы. Три недели в этом золотом плену превратились в ад. Утро начиналось с уроков французского — гортанные звуки резали слух. Затем танцы — его ноги в дорогих туфлях натерли мозоли от бесконечных поклонов и па. После обеда — фехтование. Сергей Иванович нещадно колол его рапирой, оставляя на теле багровые метки.

— Вы должны быть безупречны, — каждый день бубнил учитель. — Одна ошибка — и вас разоблачат.

Ночью Епифаний снова встал перед злополучным портретом. Надпись «Спасибо за сына» не давала покоя. Вчера, пока Ксения отлучилась, он рискнул осмотреть раму. За холстом оказался конверт. Дрожащими пальцами он достал пожелтевший лист:

«Алексей, прости старика. Твой мальчик жив. Когда придет время — верну его тебе. В. И. Л.» Дата — 1865 год.

— Ничего не понимаю… — прошептал Раскольников, пряча письмо обратно.

На четвертой неделе подготовки Епифания ввели прежде в запретную зону — библиотеку и архив Лопухина.

— Здесь собраны все речи Шабарина, — провела рукой по корешкам Ксения. — Вы должны знать их наизусть.

Она достала томик в кожаном переплете:

— Особенно это. «О будущем России». Ваша любимая книга.

Раскольников машинально открыл ее. На титульном листе — дарственная надпись:

«Дорогому Владимиру Ильичу в знак старой дружбы. А. П. Ш.»

— Они были друзьями? — не удержался он.

Ксения резко захлопнула книгу:

— Не ваше дело!

Однако в ее глазах мелькнуло что-то странное — почти… сочувствие? Ровно в полночь Епифания разбудил Ефим.

— Хозяин зовет.

Фиолетовая гостиная была освещена теперь электрическими лампами. Лопухин сидел в центре, обставленный медицинскими приборами.

— Подойди ближе, — проскрипел механический голос.

Старик протянул ему фотографию:

— Узнаешь?

Епифаний едва сдержал возглас. На снимке — он сам в роскошном костюме, обнимающий Ксению.

— Это…

— Фотомонтаж, — усмехнулся Лопухин. — Новейшая технология. Так мы создадим твою биографию.

Он нажал кнопку на подлокотнике. Из тени вышел человек в белом халате.

— Доктор внесет небольшие коррективы в твою внешность. Для полного сходства.

Раскольников очнулся в поту. Лицо горело, будто его опалили огнем. В зеркале отразился незнакомец — с чуть более высокими скулами, идеально ровным носом…

— Родинку добавим позже, — раздался голос доктора.

Ксения молча подавала ему инструменты. Ее пальцы дрожали.

— Зачем вам все это? — хрипло спросил Епифаний. — Вы же были друзьями!

Лопухин внезапно оживился. Его настоящий голос, хриплый и сломанный, прорвался наружу:

— Он отнял у меня ВСЕ! Карьеру! Семью! Даже…

Старик схватился за горло, где торчала дыхательная трубка.

— Ты не понимаешь, каково это — тридцать лет ждать мести!

Когда все вышли, Ксения неожиданно осталась.