— Миша, вызови-ка ко мне Степана.

— Сию минуту, ваше высокопревосходительство.

Степан и впрямь вломился через минуту. Он был сегодня дежурным «Щита» в нашем департаменте и потому изнывал со скуки. По глазам было видно, как ему хочется рыскать сейчас по темнеющим улицам с двумя револьверами в подмышечных кобурах, со значком агента Особого комитета на отворот лацкана. Там он чувствовал себя нужным и незаменимым. Что ж, сегодня он разочарован не будет.

— Вот что, Степан Варахасьевич, — сказал ему я. — Пора нам навестить «Пламенника».

Он потер ладони в предвкушении.

— Неужто брать будем, Алексей Петрович?

— Нет, — разочаровал его я. — Пусть пока гуляет… Пьет чай со своей Машей у самовара…

— Да, но…

— Но обозначим наше знакомство.

— Я готов, ваше высокопревосходительство!

Поправив кобуры под мышками и застегнув реглан и взяв трость, я сказал:

— Пошли!

Мы вышли через черный ход, спустились в подворотню, где на этот случай стояла дежурная коляска, ничем не отличающаяся от других наемных экипажей, если не считать резиновых колес, железных рессор и орловского рысака, запряженного в эту облегченную по сравнению с другими повозками конструкцию.

Кучер — а по мере надобности — великолепный стрелок, щелкнул вожжами и застоявшийся рысак прянул, с места набирая приличную скорость. Ехать было по питерским меркам сравнительно недалеко. На Английский проспект. И вскоре мы уже остановились у доходного дома, где наш «друг» арендовал приличную квартиру на британские фунты.

— Присматривай за парадным входом, — велел я кучеру.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — пробормотал он.

Мы со Степаном не стали тревожить швейцара у парадного, а тут же прошли во двор. Дворник в этом доме тоже был моим человеком. Он вынул из кармана ключи, отворяя вход на черную лестницу. И через несколько минут мы уже входили в теплую, уютную петербуржскую квартиру, застигнув ответственного съемщика, как станут называть таких в следующем веке, в весьма пикантной ситуации.

— Ну здравствуй, «Пламенник», — сказал я с улыбкой, когда сей благообразный господин стремительно отшатнулся от горничной, под юбку которой он только что запустил холеные лапы.

* * *

Дельта реки Маккензи. Время — растянутые, серые сумерки, которыми обозначался переход от полярной ночи к полярному дню. Капитан Артур Клэйборн стоял почти неподвижно, как один из ледяных торосов, громоздившихся вдоль берега, лишь чуть-чуть покачивался с ноская на пятку, прислушиваясь к хрусту снега, смешанного с галькой, выброшенной наледью.

Перед ним расстилалась река — не широкая голубая лента, а бескрайнее, хаотичное поле серого льда, разбитое темными трещинами и засыпанное свежим снегом. Воздух, насыщенный влагой с незамерзающего моря, обжигал лицо не столько холодом — минус двадцать — не рекорд для этих широт, сколько пронизывающей сыростью, которая пробиралась сквозь самую теплую одежду.

Клэйборн наблюдал за доктором Элсвортом и мистером Фоком. Они работали футах в пятидесяти, у края промоины, где черная вода лениво текла под нависающим панцирем льда. Элсворт, закутанный как мумия, методично колол киркой мерзлую почву у кромки воды. Фок, менее терпеливый, уже промывал набранное в тяжелом железном лотке, яростно раскачивая его в ледяной воде. Их движения были резкими, экономичными — каждый жест на счету в этом пожирающем силы месте.

Капитан подошел ближе. Фок выплеснул воду из лотка, оставив на дне тонкий слой темного ила и гравия. Ткнул в него закоченевшим пальцем.

— Вот, сэр, — его голос был хриплым от холода и раздражения.