— Так сразу не уйду, — оскалился я.

— А? — открыла она один глаз. — Ты чего это задумал? Не нравится мне твой взгляд, Дубов. Как у извращенца…

Я в ответ расхохотался и вышел, стянул с ближайшей постели одеяло, вернулся и накрыл им Оксану. Она тут же густо покраснела и попыталась пролепетать извинения, но я просто вышел вон. Не, я не обиделся, просто ей будет полезно немного пострадать от чувства вины. А так девушка она красивая, приятная и шьёт хорошо — два идеально ровных шва на груди тому доказательство. Только с выводами спешит. Я же всё-таки не извращенец! Если меня не попросить об этом.

На улице стояло раннее утро. Солнце едва поднялось над горами и залило светом двор академии. Листья на деревьях уже желтели и краснели, от ветра падали на землю, устилая золотым ковром. Красиво и свежо. Я вдохнул воздух полной грудью. Хорошо! Только швы сразу натянулись, и их защипало. Ничего, через пару дней буду как новенький.

Первым делом отправился в больничное крыло, где нашёл Петра Васильевича. Похоже, он тоже не ночевал у себя, а заснул прямо на рабочем месте. Когда я вошёл в его кабинет, он встрепенулся и выпрямился на стуле. К лицу прилип листок бумаги с врачебными каракулями.

— А, Дубов, — его голос был хриплым спросонья. Фельдшер почавкал ртом и провёл рукой по лицу, просыпаясь. — Который час?

— Полседьмого утра, — взглянул на часы над его головой.

— Господи, всего час проспал, а надо ещё подготовиться к размещению раненых… Как себя чувствуешь, Дубов?

Пётр Васильевич попытался встать, но его мотнуло, и он рухнул обратно за рабочий стол. Колбочки, стоявшие справа, звякнули.

— Вполне. А вы, доктор?

— Как банный лист, на который жопой сел вонючий, волосатый мужик. Отвратительно. Где-то у меня было кофе…

— Сидите, Пётр Васильевич. Я сделаю, только покажите где что.

Кабинет фельдшера находился в небольшом закутке. Вообще, это было одно небольшое помещение с дюжиной пустых кроватей. За ширмой располагался стол, шкаф, пара стульев и тумбочек. Пётр с благодарностью принял мою помощь и подсказал, где лежат кофе, турка и газовая плитка. На последнюю я поставил вариться бодрящий напиток. Аромат молотых зёрен уже немного приободрил нас.

— Как пациент? — спросил, помешивая ложечкой бурую смесь.

— Стабильно твой волк. Жить будет, даже не сомневайся. Зачем он тебе?

— Сам не знаю.

— Хочешь проведать? — Фельдшер мотнул головой, а его глаза чуть не слиплись обратно. — Только сперва кофейку… попьём.

— Конечно, — усмехнулся я, разливая вскипевший кофе в эмалированные кружки.

Напиток окончательно вернул меня к жизни и взбодрил Петра Васильевича. После этого мы пошли проведать прооперированного щенка. В небольшом подсобном помещении фельдшер сделал что-то вроде лежанки из пары одеял и халатов. Волчонок лежал, свернувшись калачиком, и сопел. Живот и лапу стягивали бинты.

Я протянул руку, чтобы погладить его, и слепое животное встрепенулось, принюхиваясь к воздуху. А потом он ткнулся мне в палец и лизнул его.

— Вы теперь связаны, Дубов, — сказал Пётр Васильевич.

— Что? Как это?

— Я соединил вчера ваши сферы душ ненадолго, чтобы они обменялись энергией. Теперь в нём есть частичка тебя, а в тебе — его. Только прошу, никому не говори об этом ни слова. Подобные операции запрещены в Империи.

— Я могила, Пётр Васильевич.

Меня ведь тоже по голове не погладят, если узнают, что принёс в стены академии, где учится куча дворянских детишек, опасного хищника, пусть и из благих побуждений.

— Что планируешь с ним делать, Дубов?

— Пока бы выходить, а там посмотрим. Поможете?

— Знал, что ты попросишь, — сказал Пётр Васильевич, выходя из помещения и гася свет.