— Обширные повреждения внутренних органов… — бормотал он, а я стоял, будто ногами к полу примёрз. — Внутреннее кровотечение… Три, нет, четыре перелома… Дубов, чудо, что этот волчонок ещё жив!

— Жив? — обрадовался я.

— Волчонок? — вскинулась Оксана. — Ты не говорил, что это волчонок!

— Не сейчас, — рыкнул я.

— Да, ты прав, — кивнула девушка и подошла к доктору.

— Пётр Васильевич, я вас озолочу, если спасёте.

— Золотом тут не обойтись, Николай, — бормотал Пётр Васильевич, быстро моя руки. — Кое-что можно сделать, но не знаю, сработает ли… Понадобится ваша помощь. И ваша, Оксана.

— Конечно, — хором ответили с медсестрой.

Я просто стоял рядом, пока фельдшер (или всё-так врач?) колдовал над шерстью, слипшейся от крови. Девушка ему помогала и подавала инструменты. Они говорили что-то на своём тарабарском языке, который для меня такой же понятный, как и врачебный почерк. То есть вообще непонятный.

К волчонку подключили какие-то аппараты, на морду надели маску, зажужжало и запикало оборудование. То и дело под руками доктора вспыхивало сияние вливаемой в щенка энергии. Но он по-прежнему оставался неподвижен. Я смотрел на всё это и чувствовал, как кровь отливает от лица. В коленях появилась слабость.

Движения фельдшера стали более резкими и отрывистыми, а между незнакомыми словами всё чаще слышалась ругань.

— Проклятье! — вскричал вдруг он, а у меня сердце в пятки ушло. — Не получается! Я вливаю в него энергию, но она будто в песок впитывается!

— Пётр Васильевич, позвольте я помогу? — попросилась медсестра. — Просто нужно влить больше маны!

— Нет, — отрезал доктор. — Вы и так вымотаны, Оксана, к тому же одной маной дело не обойдётся, нужно кое-что посильнее, а вас это может убить. Дубов?

— Да, доктор? — Я подошёл и встал, нависая над ним.

— Я возьму вашу ману всю, без остатка, и… прикоснусь к сфере души. Это экспериментальная и весьма болезненная процедура исцеления.

Я протянул доктору руку:

— Берите всё, что нужно.

Пётр Васильевич улыбнулся под слегка седыми усами и кивнул, взял меня за руку, другую положил на волчонка. А потом… случилась боль. Нет, не так. БОЛЬ. АДСКАЯ! Меня словно наизнанку вывернули и бросили в угли запекаться. Всё тело горело, каждый нерв, каждая клеточка вспыхнули в агонии. Я ничего не видел и не соображал, а меня будто высасывали через трубочку.

Всё кончилось так же быстро, как и началось. Правда, для меня это длилось две-три вечности. Сказал бы точнее, но не уверен в подсчётах.

Очнулся я, стоя на коленях посреди операционной. Рядом стоял стол, на котором лежал замотанный бинтами щенок. От его вида моё сердце радостно забилось. Он дышал! Слева на табуретке сидел Пётр Васильевич, обессиленно прислонившись к стенке. Лицо его было серым, из носа по усам текла кровь, но он не обращал на неё внимания. Оксана хлопотала возле него, меняя компресс на лбу. Фельдшер скосил на меня глаза.

— Всё в порядке, — слабо сказал он, отмахиваясь от Оксаны. — И со мной тоже, и с волчонком. Зверь будет лютый, уж поверьте. В нём будто второе дыхание открылось, когда потекла духовная сила Дубова. В вас, юноша, здоровья на десятерых хватит.

— Обойдутся, — буркнул я, но улыбку сдержать не смог.

— Мужики… — закатила глаза Оксана. — Пошли, Коля, теперь тебе поможем.

— Зачем?

— Зачем? Затем, что надо срочно убрать из тебя эти… штуки! Пока заражение не началось или чего похуже. Или ты уже сроднился с ними?

Я хотел пожать плечами, но движение вызвало дикую боль.