— Я не знаю, что мне делать, Дубов… — наконец выдохнул Верещагин.

— Я тоже не знаю, что тебе делать, Алексей, — я решил говорить честно. Горе — это такая штука, с которой лучше быть откровенным. Быстрее попустит. — Зато знаю, чего делать не стоит. Лежать и помирать от голода. Поешь, завтра тебе понадобятся силы.

— Силы? Зачем? — Верещагин приподнялся на локте.

— Завтра идём на рыбалку. Я пообещал девушкам уху, но уха из непойманной рыбы обычно получается не очень вкусной.

— На рыбалку? Завтра? Да там же буря. Мы просто заблудимся!

— Ты забыл, чья это земля? Я всю жизнь прожил здесь. Здесь мой дом, моё болото и мои дубравы. Я знаю эти места даже лучше, чем свои пять пальцев. А буря… С ней будет даже лучше. Сам потом поймёшь. А пока ешь.

Не дожидаясь ответа, я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. В общем-то, ответ мне от него и не нужен был. Хочет он или нет, но завтра мы идём на зимнюю рыбалку.

* * *

Клятвы — вещь такая… Их можно трактовать по-разному. Буквально или расшифровывать смысл иначе, расширяя действие клятвы. Как, например, с Верещагиным. Сохранить ему жизнь можно было по-разному. Например, врезать по башке как следует и оставить лежать овощем, пока не умрёт от старости. А можно тоже врезать по башке, но так, что он в себя придёт и возьмёт ответственность за собственную жизнь в свои руки. Есть, конечно, варианты, где никого бить не надо, но они скучные. И не такие доходчивые.

Для меня дело было не только в клятве. Он спас жизнь Лизе, помог мне не загнуться в Москве, а я обещал помочь спасти его отца. Да только не спас. Поэтому мне было немного совестно. Лишь немного, потому что иногда от судьбы не уйдёшь. А барон Верещагин явно прожил свои дни не самым праведным образом. Раз уж связался с таким ублюдком, как Розен. Вчера он лишь получил то, что заслуживал. От такого спастись невозможно. Да и я не сверхчеловек, чтобы спасать всех и всюду.

В общем, что случилось, то случилось, и горевать и убиваться я не собирался, зато Верещагин — очень даже. А я чувствовал некую ответственность перед ним, если не сказать вину. Он парень не самый плохой, поэтому хотелось помочь.

Благодаря желудёвому сиропу, сытному ужину и компании горячих девушек в горячей ванне мой организм быстро восстановился. В два часа ночи я уже был бодр и свеж и шёл будить Верещагина. Синоптики обещали, что метель не продлится долго, а я рассчитывал успеть с ней посражаться. Ничто так не прочищает голову, как борьба с суровой природой, будь то монстры или метель.

Уже через пятнадцать минут мы шли по одной старой тропе, занесённой снегом по колено. Причём по мое, так что Верещагину это было почти по пояс. Метель лепила снег густо — так, что не видно было дальше пяти метров. Только густая тёмная пелена впереди. Чтобы не потеряться, обвязались верёвками. Шли долго и молча. Не поговоришь особо, пока ветер воет.

Зато мороз, хлеставший по щекам, отлично делал свою работу. Не давал думать. олод бодрил и заставлял кровь бежать быстрее, а сердце стучать чаще. Так хочешь не хочешь, а настроение поднимешь.

Через два часа метель внезапно стихла. В этот раз синоптики не обманули, и с тёмного неба, тихо кружась, падал мягкий снежок. Мы как раз вышли к озеру. Установилась такая тишина, будто уши плотно забило ватой. Ровная белая гладь убегала вдаль. Через несколько сотен метров из неё торчал бугорок, будто поросший щетиной. Это был островок, занесённый снегом. А сквозь сугроб торчала жёлтая трава. Противоположный берег тонул в темноте.

Это не зрение у меня хорошее. Просто видел его уже не раз, и память услужливо дорисовывала картинку.

— Фух, я думал сдохну! — Верещагин упал в сугруб и тут же в него провалился. Только белая маска торчала сверху. И то, сливаясь со снегом. Из сугроба донеслось: — Сам бы я тут не прошёл, больно снег глубокий.