Он оказался лицом к лицу с фактами, которые говорили, что если сопоставить выплаты, ожидаемые по окончании строительства «Башни мира», и собственные расходы, то из финансовых проблем ему живым не выйти, не говоря уже о какой-либо прибыли.

Было пять часов. Его кабинет казался ему больше, чем обычно. Стояла мертвая тишина. В других комнатах уже никого не было. С улицы, лежавшей тридцатью этажами ниже, долетал отдаленный гул.

«Думай! » – твердили рекламные плакаты Ай-Би-Эм. А где-то он видел табличку, на которой стояло: «Не раздумывай, пей! »

«Что это ему в такую минуту лезут в голову всякие глупости? »

Он отодвинул кресло, встал и подошел к окну. Машинальная реакция в стиле Макгроу.

«Но почему ему это пришло в голову? По крайней мере, этот ответ он знал, потому что Макгроу большой, грубый, безжалостный, крутой, божественный Макгроу постоянно присутствовал в его мыслях. Ну признайся же, ты живешь в его тени, черт возьми! И, в отличие от Диогена, боишься сказать: «Не закрывай мне солнца, Александр! ».

Внизу, на тротуаре он видел куда-то спешащих людей.

«Куда? Домой? По делам? Радостных? Грустных? Полных разочарования? Что ему до них? Что у него с ними общего? Что у меня общего с кем бы то ни было? Ни с Патти, ни с Зиб. Я сам по себе и, как любит говорить Макгроу, жизнь обрушивается на меня и рвет на части. А кому до этого есть дело? » 

Он как будто впервые в жизни уставился на окна, которые нельзя было открыть.

«Такие окна всегда бывают в домах с кондиционерами. А может быть, это еще и для того, чтобы люди не могли выпрыгивать из них, как тогда, в двадцать девятом году? Но Боже милостивый, о чем он? Глупость. Незачем ломать комедию перед самим собой. Кончай это».

Вернувшись к столу, он снова стоял, глядя на безупречные ряды цифр: они походили на солдатиков, маршировавших —  куда? На край крутого обрыва, а там – бац, и вниз.

Он снова вспомнил вопли Пата Яновского, и тот жуткий звук, которым все кончилось. Ему снова свело желудок. Он с трудом справился с собой.

В эту минуту зазвонил телефон, он долго смотрел на него, потом наклонился и взял трубку.

Услышал голос Зиб:

– Привет!

– А, это ты, – сказал Поль, – Здравствуй. — Он, по-прежнему, не отрывал глаз от маршировавших цифр.

– Да, ты до смерти рад моему звонку.

 – Прости. Я кое о чем думал.

– Я тоже.

«Как они похожи – он и Зиб: она думает только о себе как раз в тот момент, когда он занят тем же».

С усилием он выдавил:

– А о чем?

Зиб постаралась, чтобы голос ее звучал как можно равнодушнее:

– Я подумала, что с удовольствием с кем-нибудь пересплю. Ты не знаешь какого-нибудь подходящего парня?

«Господи, кто придумывает такие ситуации? Кто придумывает эти контрасты легкомысленной чувственности и трагедии, неподдельной трагедии? Только секса ему и не хватало! Почему эта глупая баба не нашла другого времени? »

– Я, случайно, не прослушала твои предложения? – спросила Зиб.

«А, собственно, почему бы и нет, почему бы, к черту, и нет? Почему не отдаться ее нежной легкости, почему не слышать ее вздохи и стоны, улыбаясь и ощущая себя их причиной, почему не найти забытье не в отчаянии, а в чисто животном наслаждении? »

– У меня просто нет слов, – сказал он. – Через двадцать минут в отеле.

Теперь ее голос звучал довольно:

– Можно подумать, ты и вправду заинтересовался.

– Жизнь, – ответил Поль, – побеждает смерть. И не пытайся понять, что я имею в виду. Просто приходи и приготовься к изрядной взбучке.