– Я… а… – Я знал, что она права, но был так растерян, что даже не стал отвечать на «младшего братика». Я слишком привык не полагаться на божественную силу. Было страшно даже пробовать: вдруг не получится. Или вдруг я случайно превращу себя в верблюда.

– Ну хорошо, – согласилась Артемида. – Давай помогу.

Она взмахнула рукой – и на мне оказалось серебряное платье до колен, какие носят последовательницы моей сестры, и сандалии на шнуровке. Что-то мне подсказывало, что на голове у меня диадема.

– Хм. Может, что-нибудь не в стиле Охотниц?

– А по-моему, тебе идет. – Уголок ее рта дернулся. – Но как скажешь.

Вспышка серебряного света – и на мне уже белый мужской хитон. Если подумать, этот предмет одежды мало чем отличался от платьев Охотниц. Сандалии остались те же. На голове у меня вместо диадемы теперь, видимо, был лавровый венец, но и они достаточно похожи. Странные гендерные конвенции. Но я решил, что подумаю над этой загадкой в другой раз.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Сестра кивнула:

– Остальные ждут в тронном зале. Ты готов?

Я вздрогнул, хотя физически не мог чувствовать холод.

Остальные.

Я вспомнил сон о тронном зале, когда остальные олимпийцы делали ставки на мой успех и поражение. Интересно, много ли они проиграли.

И что мне им сказать? Я больше не чувствовал себя одним из них. Я и не был одним из них.

– Через минутку, – ответил я. – Ты не возражаешь?..

Артемида вроде бы меня поняла:

– Я дам тебе время успокоиться. Скажу им, что ты скоро будешь. – Она быстро поцеловала меня в щеку. – Я очень рада, что ты вернулся. Надеюсь, что не пожалею об этих словах.

– Я тоже, – согласился я.

Она замерцала и растворилась в воздухе.

Я снял лавровый венок. Мне было неловко носить такой победный символ. Я провел пальцем по золоченым листьям, думая о Дафне, с которой ужасно обошелся. Прокляла меня Афродита или нет – все равно я виноват, что невинная наяда превратилась в лавр, только чтобы сбежать от меня.

Я вышел на балкон. Положил венок на перила и коснулся гиацинтов, растущих вдоль решетки – еще одно напоминание о трагической любви. Мой бедный Гиацинт. Я правда создал эти цветы, чтобы увековечить память о нем, или просто хотел упиться собственными горем и виной? Многое из того, что я совершил за века, теперь вызывало вопросы. Как ни странно, эта тревожность меня даже успокоила.

Я посмотрел на свои гладкие загорелые руки – и вновь пожалел, что на них не осталось ни одного шрама. Лестер Пападопулос заслужил свои раны, синяки, сломанные ребра, стертые ноги, акне… Ну, акне все же нет. Никто такого не заслуживает. Но остальное казалось более значимыми символами победы, чем лавры, и лучшими знаками в память о потерях, чем гиацинты.

Мне не очень-то хотелось быть здесь, на Олимпе: мой дом теперь не был моим домом.

Я хотел снова увидеть Мэг. Сидеть у костра в Лагере полукровок, распевать дурацкие песни или шутить с римскими полубогами в столовой Лагеря Юпитера, пока у нас над головами пролетают блюда с едой, а духи в светящихся пурпурных тогах потчуют нас рассказами о своих былых подвигах.

Только я не принадлежал к миру полубогов. Мне повезло на некоторое время стать его частью, и нужно об этом помнить.

Однако это не значило, что я не могу заглянуть к ним с визитом. Но сначала я должен показаться своей семье, какой бы она ни была. Боги ждали.

Я повернулся и вышел из комнаты, стараясь вспомнить походку бога Аполлона.

Глава 36

Да! Ура! Класс!

Аполлон с нами!

Не нужно оваций

Какой большой! Зачем?

Раньше я никогда об этом не задумывался, но после полугодового отсутствия Олимпийский тронный зал показался мне ужасно огромным.